в 10 лет…»
Ну-у-у-у… Как будто уже не к нему.
Удивлялся всегда: как это люди напиваются, зачем? Неужели нельзя овладеть собой?
А сейчас – напиться бы до безчувствия, одно здоровье.
Сидел.
Сидел.
А почему он всегда был уверен, что Алина любит его?
Курил.
Ходил.
Вот за своим письменным столом сидел.
Среди приглядевшихся постоянных предметов такой знакомый: стеклянная, чуть усеченная пирамидка, на задней грани наклеены два швейцарских луговых вида, один над другим, а через толщу пирамидки увеличиваются.
Чем чаще видишь – тем меньше замечаешь. А ведь это – мамин предметик, от мамы остался.
Мало что от мамы у него осталось.
И даже фотография её не стоит нигде. Тут лежит, в ящике.
Целая жизнь была – московское детство. А вот искать-поискать – никого сейчас и не найдёшь.
Не найдёшь.
Курил.
Вспомнил.
Достал конверт, почтовую бумагу.
«Калисе Петровне Коронатовой. Большой Кадашевский переулок.
Милостивая государыня Калиса Петровна!
Я проездом на фронт в Москве. Не знаю Ваших нынешних обстоятельств. Но если они благоприятны – не мог ли бы я посетить Вас сегодня вечером?
Искренно Вас уважающий
Георгий Воротынцев».
А в магазине Чичкина, рядом, всегда есть посыльный.
* * *
Бившись с козой – не удой
* * *
96
Душевные страдания Родзянки. – Его вторая телеграмма царю. – Вызов Михаила Александровича. – Совет думских старейшин. – К Думе толпа. – Керенский, Чхеидзе, Скобелев приветствуют со ступенек.
Самому Михаилу Владимировичу Родзянко казалось: ни у кого в России не было такого трагического положения и никто так трагически не охватывал суть событий, как он. История поставила его если не на четвертование, то на разрыв сполошенными быками. (Бычьи морды представлялись – как рельефы на Круглом рынке у Мойки.)
Видя за собой не только право чувствовать и рассуждать за всю страну, но и решать и быть за всю страну, Родзянко имел мужество никак не покоряться и не льстить царю, но открыто говорить ему на докладах горькое, указывать, каких ненавидимых лиц следует убрать и к каким настроениям общества надо прислушаться. Ему самому было тяжко, что он, твёрдый монархист, должен был осуждать действия монарха и бороться с его распоряжениями, – но для пользы Родины! Также и обществу и левому крылу Думы, как ни благоволя им, Родзянко имел мужество не покоряться, но отделять себя тем, что он верен присяге, ничуть не отходит от монархического принципа и никогда не вступит в заговор против царя.
И за то – царь не терпел его советов и перестал их слушать! И за то – кадетское крыло перестало ему доверять, и, ещё год назад верный кандидат в премьеры общественного министерства, Родзянко был милюковским упорным манёвром подменён на ласково-ничтожного князя Львова. (Подменён, но не сломлен! И внутренне продолжал считать себя неизбежным будущим премьер-министром! – просто смешно сопоставлять его грозную фигуру и этого земского угодника-уладчика.) И за то (ему передавали) – Горемыкин называл его сумасшедшим, Кривошеин добавлял – и в опасной стадии, правые – махровым болваном.
Но с высоты председательского места Родзянко лучше всех видел Россию. Он видел, как царь, не исполняя его советов, губил Россию и всё дело. И видел, как кадеты, ожесточась в борьбе, готовы были сгубить не только императрицу и Штюрмера, но всё русское государство. Вот сейчас – что наделал царь перерывом думских занятий? Он перерубил всякую возможность мирно уладить конфликт. Но чего хотело левое крыло? Не подчиниться царскому указу и не расходиться?! Но это – был бы ещё худший бунт! На это Председатель тоже не мог согласиться.
А что делалось на улицах? На улицах Петрограда солдаты убивали офицеров!
Быки – разрывали, растягивали. И надо было стянуть их за упрямые выи!
Что было делать? Что было делать? Вчера, едва отправив громовую телеграмму, Родзянко был обожжён звонком Голицына, что с утра Дума распускается на перерыв! И чтó он мог делать среди ночи? Только топтаться по комнатам.
Утро принесло некоторую удачу: умница Брусилов тотчас отозвался телеграммой, иносказательно подтверждая, что – получил и передал поддержку ходатайства. («Свой долг перед Родиной и царём исполню».) Вероятно, то же сделал и Рузский, хотя ещё не отозвался.
Но – Алексеев?? – молчал. Значит, царь – не отзывался Председателю ни словом.
А между тем его ночная телеграмма оказалась пророческой! – развивается неудержимая анархия, которую сдержать будет невозможно! И что он проницательно предсказывал престолу ночью – вот, с утра уже и прорвало. Да где! – в гвардии! И в день, когда началась гражданская война, – царь выдернул последний оплот порядка – Государственную Думу!
Один Председатель видел во всей полноте, насколько это был безумный шаг. И опять-таки: один Председатель мог попытаться исправить.
Вот что: надо давать новую телеграмму! На этот раз – прямо царю!
Да, только такая телеграмма может всё спасти и исправить. Если Государь одумается.
Так одинокое сидение Председателя в кабинете разрешилось снова делом – телеграммой! Он опять размашисто писал на нескольких бланках, по две фразы на каждом, продолжение следует.
…Повелите, Государь, в отмену Вашего высочайшего указа, вновь созвать законодательные палаты… Повелите, Государь, призвать новое правительство на началах, доложенных мною Вам во вчерашней телеграмме… Возвестите безотлагательно эти меры высочайшим манифестом… Государь, не медлите! Если движение перебросится в армию – восторжествует немец, и неминуемо крушение России, а с нею и династии…
Надо теперь сразу умело совместить: и подавление бунта, и создание ответственнного правительства.
Да наконец… Да, он должен так прямо и написать:
От имени всей России прошу Ваше Величество об исполнении изложенного. Час, решающий судьбу Вашу и Родины, – настал! Завтра, может быть, будет уже поздно!
Даже Родзянко – что ещё мог сделать? Как ещё громче крикнуть?..
Нет, можно было ещё громче. Кончить – просто потрясающе. Но и – не сходя с твердыни монархизма:
Молю Бога, чтобы в этот час ответственность не пала на венценосца.
Вот такая телеграмма – несомненно впишется в историю России!
Однако всё-таки и дерзкая фраза. Может вызвать гнев Государя и всё испортить.
И просто со слезами горючими, так жалко было этой лучшей фразы своего пера, Михаил Владимирович осторожненько зачеркнул её.
А в черновике осталась.
Отослал в телеграфное отделение Таврического дворца. Прямо отсюда должны были отстукать через десять минут.
И вдруг сообразил: ещё мог! Ещё мог проявить одно важное усилие, доступное ему одному только!
Председатель не мог вызвать в столицу царя – но мог вызвать царского брата, фигуру рядом с царём. В такой безумный день это может пригодиться. А Родзянко имел большое влияние на Михаила Александровича: тот безусловно признавал за ним второе место в государстве. Они ещё были и связаны как оба бывшие кавалергарды. А супруга великого князя, столь влиятельная на мужа, всегда была за Государственную Думу.
И Родзянко стал дозваниваться – и дозвонился в Гатчину, где, в доме жены, великий князь Михаил проводил сейчас отпуск, вернее – переход с одной военной должности на другую. Дозвонился, и стал просить и настаивать перед обоими, потому что окончательно решала супруга: чтобы великий князь немедленно и тайно приехал бы в столицу, для встречи с Председателем Думы. (Тем уверенней он звонил, что в январе Михаил сам являлся к Председателю – «поговорить о положении страны, посоветоваться», и ясно было, что его подсылала доискливая супруга, при общей критической шаткости.) Сегодня Михаил не очень хотел, мялся. Но Наталью Сергеевну удалось убедить. Хорошо, едет.
Хорошо.
Так! Один Председатель сделал всё возможное и всё невозможное. Теперь – не собрать ли руководителей фракций, совет старейшин? Распорядился.
Стали собираться, каждый при входе в кабинет удваиваясь из-за зеркальной стены, – а Родзянко был для всех удвоен своим мощным заплечьем.
А рядовая думская масса всё так же ходила, жужжала по дворцу, только изредка видя своих поспешно мелькающих лидеров, но не получая от них указаний. Все уже знали о разграбе Арсенала, о взятии Крестов, об убийстве офицеров – и только Таврический дворец, хотя и рядом с событиями, оставался в каком-то царстве дрёмы, куда не прорывались действия, а лишь доносились отдалённые выстрелы.
А в кабинете Родзянки собрался как бы не совет старейшин, но опять бюро Прогрессивного блока? – только с добавлением Чхеидзе и Керенского. Потому что лидеры правых фракций тотчас по оглашении указа о роспуске – ушли и не появлялись.
Итак, уже прозаседавшее впустую бюро Блока – должно было всё же что-то придумать? Вся душа противилась подчиниться безцеремонному царскому указу. А не подчиниться – значило самим начать революцию?
Сидели как над развалинами: всё сметено, вся долгая осада и потом атака, устроенная Блоком. На улицах стреляли, убивали, носили красные флаги – и в такой момент не стало ни Думы, ни Блока!
Вторая главная тут фигура, Милюков, не мог скрыть неуверенности, в обстановке слишком неожиданной не знал, как угадать. Он так боялся ошибиться, что лучше бы пока не действовать никак.
Ну, хорошо: они вынуждены были согласиться не функционировать как Дума. Но хотя бы всё-таки условиться: не разъезжаться по всей России? Остаться всем в Петрограде, в возможности для встреч и соединений?
Кроме вьющегося в кресле Керенского и благообразно сияющего Чхеидзе (дожил до великого праздника, и ему удивительно, что не радуются остальные) – все старейшины были растеряны. Но и надо же было что-то делать с думской массой, там гуляющей и ждущей. Нельзя было и никакого решения принять окончательно, не собравши их всех. Но и – собирать их всех, войти в зал всем по звонку, как всегда, – было бы открытое неповиновение государевой воле, уже бунт!
Керенский так и предлагал: звонок, и всем в зал!
Но Родзянко – знал государственные законы, у него не вырвешь.
А в Екатерининском зале – думцы всё ходили, ходили, возбуждённые, и с новыми вестями, куда ещё по городу распространился военный мятеж.
А сюда – не катилось! А здесь, вокруг Таврического, всё так же было угнетающе спокойно, только выстрелы издалека, и всё дальше.
Потрясённый Шингарёв держался двумя руками за голову и изумлялся своим нутряным голосом:
– Да что ж это делается?.. Такие вещи… Такие вещи во время войны могут устраивать только немцы!.. Кто ж их подстрекнул?.. Кто ими руководит?.. И что же смотрит правительство?!
Много месяцев, ругая правительство, они только злорадствовали, что оно ни с чем не справляется, и желали ему ещё хуже не справляться, совсем обанкротиться. Но сегодня, когда начался бунт, хаос, разграб оружия, освобождение уголовников, – лидеры Блока, да каждый думец, уже как простые граждане страны могли бы ожидать от этого правительства ну хоть какой-нибудь минимальной твёрдости, ну хоть какой-нибудь попытки навести порядок? Но удивительное это правительство как раз вот в этот день, как раз вот в эту страшную минуту и не подавало ни малейших признаков жизни!
Было так, как с детьми, которые толкали-толкали бы шкаф, считая его незыблемым, –