но почему она распадается, а затем вновь восстанавливает свою структуру, или какова природа того, что они называют электричеством, и т.д. им неведомо. Кроме того, до недавнего времени водород был одним из очень немногих веществ, известных только в газообразном состоянии. Это самая легкая форма материи, доступная науке
[82]. Почти 60 лет, – с тех пор, как Дейви
[83] получил жидкий хлор, Тилорье – жидкую углекислоту под давлением 50 атм., – пять газов по-прежнему не поддаются преобразованию: водород, кислород, азот, окись углерода и, наконец, двуокись азота. Теоретически их можно сжать, но пока не найден практический способ, хотя Бертло подвергал их давлению 800 атм. Но там, где Фарадей и Дюма
[84], Реньо
[85] и Бертло потерпели неудачу, мистер Кальете
[86], сравнительно малоизвестный молодой ученый, всего несколько лет назад добился полного успеха. Шестнадцатого декабря 1878 года в лаборатории Ecole
Normale
он получил жидкий кислород, а 30 числа того же месяца преуспел в трансформировании даже неподатливого водорода. А мистер Рауль Пикте
[87] из Женевы пошел еще дальше. Как показал эксперимент
[88], кислород и водород были приведены не только в жидкое, но и твердое состояние: при освещении электрическим светом потока, выходившего из трубок, где находились эти два газа, были обнаружены бесспорные признаки поляризации, что предполагает наличие в газе твердых частиц во взвешенном состоянии.
В природе не существует ни одного атома, который не содержал бы скрытого или потенциального электричества, проявляющегося при известных условиях. Наука знает, что материя порождает так называемую силу, которая проявляет себя в различных формах энергии, таких как теплота, свет, электричество, магнетизм, гравитация и т.д. – однако эта же самая наука, как видно из ее собственных признаний типа вышеприведенных, до сих пор не сумела с какой-либо долей уверенности определить, где кончается материя и где начинается сила (или дух, как называют ее некоторые). Наука, отвергнув метафизику и устами своего трибуна, профессора Тиндаля, низведя ее до уровня поэтического вымысла, часто не хуже любого метафизика дает волю своей необузданной фантазии и пускает гипотезы взапуски по полю необоснованных рассуждений. Все это она делает, как в случае с молекулярной теорией, руководствуясь своим псевдоавторитетом, который зиждется на странной необходимости строить теоретическую часть каждой науки на произвольно подобранных и надуманных основополагающих принципах – единственным доказательством правильности последних является определенная степень их согласованности с наблюдаемыми фактами. Так, когда ученые считают, что им удалось найти изначальную молекулу того, что они называют окисью кремния, в образе отдельной песчинки, тогда они имеют не реальное, а только воображаемое и чисто гипотетическое право предполагать, что если бы в вопросе структурирования они пошли дальше (чего, конечно, они не могут сделать) молекулы, расщепляющейся на свои химические составляющие – кремний и кислород – то, в конечном счете, они согласились бы признать их как два элементарных вещества, поскольку авторитеты считают их таковыми! Ни атом кремния, ни атом кислорода не расчленяются больше ни на что – заявляют они. Единственным веским доводом для такого странного убеждения, по нашему мнению, являются неудачи в экспериментировании. Но как они могут быть уверены, что новое открытие или изобретение более совершенных и чутких приборов не выявят в один прекрасный день ошибочность их взглядов? Откуда они знают, что вещества, именуемые ныне «элементарными атомами», в свою очередь, не являются сложными веществами или молекулами, в которых при более скрупулезном анализе не обнаружатся реальные первичные элементарные частицы, – плотная оболочка еще более тонкого атома-искры – искры жизни, источника электричества, но все же материи! Генри Кунрат, величайший алхимик и розенкрейцер средневековья, правильно показал дух человека – как и любого атома – в виде яркого пламени, заключенного в почти прозрачный шар, который он назвал душой. А поскольку ученые, по их собственному признанию, не имеют представления ни о происхождении материи и духа, ни об электричестве, или жизни, а их сведения об исходной молекуле неорганической материи равны нулю, то почему, спрашивается, все оккультисты – чьи великие учителя, вероятно, могут знать о существовании веществ, которые доки современной материалистической школы не в состоянии «увидеть, понюхать или попробовать на вкус», – должны считать их определения материи и силы последним словом непогрешимой науки?
Наш критик пишет: «В качестве инструментов исследования ученые поочередно используют свет, теплоту, магнетизм, электричество и звук». И в то же время он провозглашает ныне еретический тезис о «неуловимости этих проявлений силы». Осмелюсь предположить, что, говоря о неощутимых факторах, он грешит против доктрин своих великих учителей. Пусть он изучит новую литературу по химии, недавно реформированной на основе так называемого закона Авогадро, и тогда узнает, что термин неуловимые факторы расценивается сейчас как научный абсурд. Самые последние выводы, к которым пришла современная химия, похоже, заставили ее отказаться от определения «неуловимый» и тех учебников дореформенного периода, которые относят явления теплоты и электричества к разжиженным формам материи. Ученые утверждают, что к телам нельзя ничего ни прибавить, ни отнять от них, не изменив при этом их веса. Это было сказано и записано в 1876 г. одним из величайших химиков Америки. Но сделало ли их это хоть чуточку мудрее? Сумели ли они заменить более научной доктриной старую и запрещенную «флогистоновую теорию», исповедовавшуюся Шталем
[89], Пристли, Шиле
[90] и другими? – или, доказав для собственного удовлетворения, что очень ненаучно называть теплоту и электричество разреженными формами материи, преуспели ли они в обнаружении истинной природы силы, материи, энергии, огня, электричества – то есть жизни? Понятие флогистона
[91] Шталя – теория горения, которой обучали Аристотель и греческие философы, – разработанное Шиле (бедным шведским аптекарем, тайно изучавшим оккультизм, и который, по словам профессора Кука, «за один год внес больший вклад в химическую науку, чем Лавуазье за всю свою жизнь»), не было просто плодом воображения, хотя Лавуазье было разрешено запретить и ниспровергнуть его. Действительно, если бы высокие жрецы современной науки смогли внести большую лепту в дело изучения сущности вещей, чем простую их классификацию, тогда, пожалуй, они имели бы больше прав поведать миру о «конечной структуре материи». Как известно, своими нападками на флогистоновую теорию Лавуазье не привнес в науку ничего исключительно важного, кроме «грандиозного обобщения». Но оккультисты предпочитают придерживаться фундаментальных учений древности. Они, как и авторы старой теории, не связывают флогистон, – получивший свое специфическое название в качестве одного из атрибутов Акаши, —
с понятием веса, который обычно ассоциируется у непосвященных со всеми видами материи. И хотя для нас он является принципом, вполне определенным веществом, в то время как для Шталя и других он был неопределенным веществом, – все же они так же, как и мы, не считали его материей в ее нынешнем понимании. Как сказал один из современных ученых, «замените в книге Шталя по химии и физике (1731 г.) термин флогистон словом энергия и вы получите… нашу великую современную доктрину о сохранении энергии». Совершенно верно – это «великая современная доктрина», только, осмелюсь добавить, – плюс что-то еще. Не прошло и года после произнесения этих слов, как открытие профессором Круксом
[92] светящейся материи, речь о которой пойдет дальше, почти опрокинуло все их предыдущие теории.
«Сила, энергия, физический посредник – это просто различные слова, выражающие одну и ту же идею», – замечает наш критик. Думаю, что он ошибается. До сегодняшнего дня ученые не договорились относительно четкого и исчерпывающего определения электричества – этого «очень загадочного посредника», по мнению профессора Бэлфора Стюарта. Если последний утверждает, что электричество или «электрическое притяжение можно, вероятно, рассматривать как специфическую разновидность силы, именуемой нами химическим сродством», то профессор Тиндаль называет его «типом движения», а профессор Бейн причисляет электричество к одной из пяти главных сил природы, коими являются «механическая (молярная), кинетическая энергия движущейся материи» и «молекулярная, или заключенная в молекулах, тоже проявляющаяся предположительно (?) в движении, а именно: в теплоте, свете, химической силе, электричестве» («Соотношения нервной и умственной сил»). Боюсь, что теперь эти три определения уже не выдержат строгой проверки.
Не менее необычным выглядит вывод, сделанный нашим «Теософом». Напомнив, что «ни одним известным сейчас научным прибором невозможно взвесить луч света», он все же уверяет нас, что… «наука может доказать, что теоретический вселенский эфир, который существует в крайне разреженном состоянии, имеет вес». Это заявление, сделанное перед лицом тех, кто считает эфир реальностью и кто знает, что поскольку он проникает в самые плотные тела с такой же легкостью, как вода в губку, то не может быть заключен в ограниченные рамки, – звучит довольно странно; это утверждение также не найдет понимания в современной науке. Когда ей удастся определить вес этого чисто гипотетического посредника, – существование которого является пока что только удобной гипотезой, призванной завершить теорию о волнообразном движении, – тогда мы преклоним голову перед ее могуществом. Поскольку наш Брат обожает ссылаться на авторитетные источники, почему бы ему в следующий раз не привести такую цитату:
«Существуют ли эфирные волны или нет, мы представляем их в виде волн различной длины… и любой физик поддержит меня… что хотя наша теория на поверку может оказаться только плодом научных видений, эти величины должны являть собой параметры какого-то явления» («Размеры эфирных волн», с. 25).
После такой публичной исповеди довольно трудно поверить в способность науки доказать «наличие веса» у вселенского эфира.
С другой стороны, наш критик очень правильно делает, что сомневается в возможности изобретения прибора «для взвешивания лучей света»; хотя он упорствует в неверном определении света как «силы, или энергии». Осмелюсь утверждать, что даже в строгом соответствии с современной наукой, – которая дает ошибочные названия 9 из 10 объектов изучения (что можно легко доказать), а затем с неизменной наивностью признается в этом без малейшей попытки заменить дезориентирующие термины, – свет никогда не считался «силой». По мнению науки, это «проявление энергии», «способ движения», порожденный быстрыми вибрациями молекул в любом светящемся теле и переданный волнами эфира. Это же верно для теплоты и звука, передача последнего зависит, помимо вибраций эфира, от волнообразных движений окружающей атмосферы. В свое время профессор Крукс решил, что он доказал, что свет – это сила, но вскоре обнаружил свою ошибку. Объяснение волнового движения света, сделанное Томасом Юнгом
[93], как всегда остается в силе и показывает, что то, что мы называем светом, есть всего лишь воздействие, произведенное на сетчатку глаза волнообразными движениями частиц материи. Следовательно, свет, как и теплота, высшим выражением которой он является, – это просто призрак, тень движущейся материи; это безграничные, вечные, бесконечные пространство, движение и время; триединая сущность того, что деисты обозначают словом Бог, а мы – терминами Единый Элемент,