комедийных сцен. Потом в присутствии артистов, Горчакова и Булгакова он высказал свои замечания. Эти замечания Станиславского записал помощник режиссера В.В. Глебов: «Считает, что спектакль и пьеса требуют доработки. Главный недостаток С. видит в односторонней обрисовке характера Мольера, в принижении образа гениального художника, беспощадного обличителя буржуа, духовенства и всех видов шарлатанов».«Когда я смотрел, я все время чего-то ждал… Внешне все сильно, действенно… много кипучести, и все же чего-то нет. В одном месте как будто что-то наметилось и пропало. Что-то недосказано. Игра хорошая и очень сценичная пьеса, много хороших моментов, и все-таки какое-то неудовлетворение. Не вижу в Мольере человека огромной мощи и таланта. Я от него большего жду… Важно, чтобы я почувствовал этого гения, не понятого людьми, затоптанного и умирающего. Я не говорю, что нужны трескучие монологи, но если будет содержательный монолог, — я буду его слушать… Человеческая жизнь есть, а вот артистической жизни нет. Может быть, слишком ярка сценическая форма и местами убивает собой содержание».В спектакле «много интимности, мещанской жизни, а взмахов гения нет».С. вступает в спор с М.А. Булгаковым, который утверждает, что Мольер «не сознавал своего большого значения», своей гениальности. И Булгаков в своей пьесе «стремился, собственно, дать жизнь простого человека».«Это мне совершенно неинтересно, что кто-то женился на своей дочери, — возражает С. — …Если это просто интим, он меня не интересует. Если же это интим на подкладке гения мирового значения, тогда другое дело». Мольер «может быть наивным, но это не значит, что нельзя показать, в чем он гениален».С. предлагает «расставить нужные акценты („крантики, оазисы“), которые придадут всей пьесе и спектаклю иное звучание» : #c_70.Булгаков описал свои впечатления от встреч со Станиславским, читатели уже знают, что им «овладела ярость». Но он смирился на первых порах и попытался «вписывать что-то о значении Мольера для театра», попытался «показать как-то, что он гениальный Мольер и прочее». Сидел над экземпляром, и «рука не поднимается».Булгаков переделал картины «Ужин короля» и «Собор», внес небольшие поправки и в другие сцены, так, больше для видимости, чем по существу.В апреле Станиславский проводит несколько репетиций «Мольера», «беседует с исполнителями об образах, разбирает роли по линии физических действий, уточняет главное, наиболее существенное в каждом куске и сцене, выявляет отношение каждого действующего лица к Мольеру, учит актеров типичным для мольеровского времени манерам, ритуалам, жестам…» (См. книгу И. Виноградской с. 403).Переделки пьесы не удовлетворяют Станиславского, и он снова возвращается к тексту пьесы, настаивает на том, что автор обкрадывает сам себя и сам себе вредит, потому что в пьесе «много исторически неверного». Булгаков наотрез отказался вставлять в свою пьесу подлинные тексты произведений Мольера, вспоминал позднее Горчаков, для того, чтобы, по мнению Станиславского, показать Мольера гениальным комедиографом.На одной из репетиции В.Я. Станицын, игравший роль Мольера, почувствовал, что Станиславский добивается от него исполнения совсем другого характера Мольера, а не того, каким он изображен у Булгакова. Станицын сказал об этом Станиславскому, но Учитель настаивал на своем понимании Мольера, считая главным в его жизни то, что он боролся и его задавили, а не то, что он подличал. Самое опасное, говорил Станиславский, если получится Мольерчик. Мольерчика, конечно, никто не хотел, и прежде всего сам Булгаков.И в дальнейшем, репетируя «Мольера», Станиславский стремился вложить в игру актеров и актрис несколько иной смысл драмы, чем тот, что задумал Булгаков. И драма Мольера приобретала совсем иной смысл, иной характер, а Станиславский все еще надеялся, что автор «сам местами пересмотрит свою пьесу». Его не удовлетворяет текст, он фантазирует, предлагает свои варианты картин, реплик… И написанные Булгаковым картины распадаются, текст взламывается, все нужно создавать заново.Запись репетиции 17 апреля была послана М.А. Булгакову. По поводу этой записи и написал М.А. Булгаков столь резкое письмо, которое читатели только что прочитали.Расскажем коротко о последующем ходе репетиций «Мольера».Письмо Булгакова было прочитано во время очередной репетиции «Мольера» 28 апреля. Станиславский, записывает В.В. Глебов, «призывает актеров не падать духом, а добиваться актерскими и режиссерскими средствами осуществления намеченной линии и победить автора, не отступая от его текста». «Это труднее, но и интересней». «Мы попали в тяжелое положение, и надо самим находить выход из него. Я стараюсь вытянуть из вас, что вам нужно, что вам хочется, что вас увлекает. Без увлечения нельзя ничего сделать», — так говорил Станиславский.Но и последующие репетиции под руководством Станиславского мало что добавили в постановку спектакля. Спектакль разваливался, актеры чувствовали, что они не могут дать того, чего от них добивался Станиславский. Сначала Станицын понял, что он утрачивает ту многогранность образа, которую он должен был играть по замыслу драматурга: потом Б.Н. Ливанов, исполнитель роли Муаррона, заявил, что он «сбит пьесой», стал ее ненавидеть и хочет от нее избавиться; потом Л.М. Коренева, репетировавшая роль Мадлены Бежар, высказала Станиславскому, что она готовила роль совсем по-другому, чем он требует от нее. То, что было раньше, — ошибки, теперь надо играть по-другому: «Прежде искали чувства, теперь — физические действия», — заявил Станиславский.В ходе многочисленных репетиций «Мольера» возникли противоречия не только между драматургом и постановщиком, но и между актерами и постановщиком пьесы.Пришлось постановку пьесы завершать В.И. Немировичу-Данченко.Булгаков во время этого конфликта со Станиславским почти совсем отошел от Художественного театра, а порой ему казалось, что он возненавидел МХАТ вообще.Осенью возобновились репетиции под руководством Н.М. Горчакова и самого М.А. Булгакова. 31 декабря спектакль посмотрел Немирович-Данченко, решивший в оставшееся время до премьеры кое-что уточнить, кое в чем помочь актерам в завершении созданных ими образов. Ничто не предвещало драматического финала. 16 февраля 1936 г. наконец-то состоялась премьера «Мольера». Успех был несомненный, с бурными аплодисментами и вызовами автора. Одно за другим последовало семь представлении. Но еще до премьеры появились рецензии, отзывы. Чувствовалось, что общественное мнение формируют давние гонители М. Булгакова. О. Литовский в «Советском искусстве» 11 февраля 1936 г., за несколько дней до премьеры, писал, что фигура Мольера получается «недостаточно насыщенная, недостаточно импонирующая, образ суховат». 15 февраля в газете театра «Горьковец» были опубликованы отзывы о спектакле Вс. Иванова, Ю. Олеши, А. Афиногенова, которые во всех недостатках спектакля обвиняли драматурга, а А. Афиногенов прямо заявил, что провал спектакля — «урок печальный и поучительный». И это за день до премьеры!9 марта появилась разгромная статья в «Правде» под названием «Внешний блеск и фальшивое содержание», а 10 марта «Литературная газета» опубликовала статью Б. Алперса под названием «Реакционные домыслы М. Булгакова», где гневно говорилось не только о «Мольере», но и о «Пушкине», которого только предполагалось поставить. 10 марта объявленный «Мольер» был срочно заменен и больше не возобновлялся. А критики добивали «Мольера», и не только критики. Вс. Мейерхольд 14 марта, то есть пять дней спустя после публикации статьи в «Правде», говорил: «Я сам присутствовал на этом спектакле и у молодого режиссера Горчакова в целом ряде мизансцен, красок, характеристик, биографий видел худшие времена моих загибов. Надо обязательно одернуть, ибо получается, что пышность дана потому, что Горчакову нравится пышность, а добросовестный режиссер обыкновенно очень боится пышности на сцене, так как это яд, с которым можно преподнести публике такую тухлятину, что люди задохнутся».Так что история с «Мольером» — действительно «урок печальный и поучительный».С этого письма Булгакова Станиславскому начинается охлаждение в их отношениях, а потом и разрыв.].
Уважающий Вас
М. Булгаков.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгакову [711 — Письма. Публикуется и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 16, л. З).]
Москва. 8.V.1935. Нащокинский переулок, д. 3. кв. 44. Т. 58-67.
Я был очень рад, дорогой Никол, получив твое письмо от 21 апреля 1935 года. Пока пишу только по одному вопросу. 31 июля и 1 августа 1934 года я писал уже тебе и Рейнгардт о том, что прошу срочно исправить те искажения, которые обнаружены мною во французском переводе «Зойкиной квартиры». Именно, что переводчики вставили в первом акте «…quelques portraits de Lenine. Ce brave Ilich… Je l’ai dit correctement a Staline… Staline sail ce qu il me doit»… etc… etc [712 — «…несколько портретов Ленина. Этот славный Ильич… Об этом я вежливо намекнул Сталину… Сталин знает, чем он мне обязан…» и т.д.] …чего у меня нет и ни в каком случае быть не может.
Еще раз со всею серьезностью прошу тебя немедленно добиться, чтобы указанные фамилии и имена были вычеркнуты, как в первом акте, так и в других, если они там встречаются. Я не поверил глазам, когда увидел эти нарушения.
Абсолютно недопустимо, чтобы имена членов Правительства Союза фигурировали в комедийном тексте и произносились со сцены. Прошу тебя незамедлительно исполнить это мое требование и дать мне, не задерживаясь, телеграмму ― по-русски или по-французски ― как тебе удобнее, такого содержания: «твое требование вычеркивания исполнено». Это самое важное, что я хотел сообщить, а об остальном ― в следующих письмах. Сообщи мне адрес Рейнгардт.
Жду твоего ответного письма, помимо телеграммы. Целую тебя
Твой Михаил.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгакову [713 — Письма. Публикуется и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 16, л. 4-6).]
Москва, 13 мая 1935 г.
Надеюсь, что ты, дорогой Никол, получил мое письмо от 8.V.
При этом письме прилагаю тебе, во-первых, фотографию, на которой моя жена и я, а, во-вторых, копию моего письма в Издательство Фишер, в Театральный Отдел, Г.К. Марил.
Как видишь, я прошу фишеровское издательство гонорар по «Зойкиной квартире» переводить тебе. С этим гонораром прошу поступать так: 25%, как я писал тебе, прошу брать себе, а на остальную сумму открыть для меня в Париже в банке текущий счет на мое имя. Если открытие такого счета представляет какие-нибудь затруднения, то прошу сохранить у себя для меня мой гонорар.
Из трехсот марок, которые Фишер должен тебе перевести (это помимо гонорара по «Зойкиной квартире»), прошу тебя 25 марок, независимо от наших расчетов по «Зойкиной квартире», взять себе, а остальные 275 марок также положи на текущий счет или также сохрани, как сказано выше, для меня.
Сообщаю тебе, что, с моего разрешения, переводчик Эммануил Львович Жуховицкий (Москва), совместно с Чарльзом Боолен Charles Bohlen, секретарем Посольства Соединенных Штатов в Москве, обратившийся ко мне с просьбой перевести «Зойкину» на английский язык, эту пьесу на английский язык перевели.
Они сделали перевод с экземпляра, собственноручно мною откорректированного и сокращенного.
О том, что ты имеешь доверенность на «Зойкину», и Жуховицкий и Боолен мною предупреждены.
В моем исправлении пьеса приобрела, наконец, компактный и очищенный вид [714 — Об этом же записано и в дневнике Е.С.