Булгаковой от 13 мая 1935 г.: «В течение недели Миша диктовал „Зойкину“ — очень многое изменил и сильно вычистил пьесу. Закончил он ее десятого вечером.Жуховицкий сияет, как новый гривенник.О „Зойкиной“ же получено извещение от Фишера. И о ней же пишет Коля из Парижа. По-видимому, там серьезно ею заинтересованы и будут ставить осенью».].
Прошу тебя, если это еще можно, произвести во французском экземпляре сокращения и некоторые изменения, которые я тебе укажу в ближайших письмах.
Первое, что следует сделать, и это важно, — заменить фамилию Алилуйя фамилией Портупея.
Дальнейшее сообщу.
Ты спрашиваешь о Мольере?
К сожалению, все нескладно. Художественный театр, по собственной вине, затянул репетиции пьесы на четыре года (неслыханная вещь!) и этой весной все-таки не выпустил ее.
Станиславскому пришла фантазия, вместо того, чтобы выпускать пьесу, работа над которой непристойно затянулась, делать в ней исправления. Большая чаша моего терпения переполнилась, и я отказался делать изменения. Что будет дальше, еще точно не знаю.
Квартира? Квартира средненькая, как выражается Сергей, она нам мала, конечно, но после Пироговской блаженствуем! Светло, сухо, у нас есть газ. Боже, какая прелесть! Благословляю того, кто придумал газ в квартирах.
Каждое утро воссылаю моленья о том, чтобы этот надстроенный дом простоял бы как можно дольше — качество постройки несколько смущает.
Заявление свое о заграничной моей поездке еще не подавал, но оно будет подано. Впрочем, о заграничной поездке отдельное следующее письмо.
Прошу тебя — передай привет Ивану.
Жду адреса Рейнгардт и подтверждения каждого моего письма тобой.
Вывороченные мои глаза на прилагаемой фотографии покажут тебе, что снимал нас уличный очень симпатичный фотограф.
Мы в зелени. Это зелень моей родины. Это мы в Киеве, на Владимирской горке, в августе 34 года.
Целую тебя крепко.
Михаил.
Адрес Фишера:
S. Fischer Verlag Theaterabteilung Berlin W 57
Bülov str. 90.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгакову [715 — Письма. Публикуется и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 16, л. 8).]
Москва, 9 июля 1935
Дорогой Коля.
Я своевременно получил твою телеграмму об исправлениях в «Зойкиной», также и письмо [716 — Приводим выдержки из письма Николая Афанасьевича от 4 июня 1935 г.: «[…] Сегодня утром я дал тебе телеграмму, а теперь приступаю к письму […] Немедленно же по получении от тебя указании я снесся с переводчиками „Зойк. кварт.“ и передал твои требования исправить грубые искажения и неправильности, допущенные при переводе на франц. язык. Все указанное тобою исправлено и переводчики изъявили согласие на могущие последовать от тебя уточнения и указания».]. Очень признателен тебе.
Сегодня, пробегая экземпляр, обнаружил еще один сюрприз, неприятнейшим образом поразивший меня. Во второй картине второго акта (стр. 26) фамилия Ремонтный снабжена ремаркой accentjuive [717 — accent juive — с еврейским акцентом (франц.).].
Я прошу тебя настоять, чтобы переводчики убрали эту ремарку, а также и акцент при исполнении этой роли актером. Неприятно беспокоить тебя опять, но позаботься об этом и извести меня.
Бианчини прислал мне два бюллетеня, которые я подписал и возвращаю ему.
Прими к сведению разделение прав между авторами: Булгаков — 4/12, Рейнгардт — 5/12, Кремье [718 — Кремье ― переводчик «Зойкиной квартиры».]— 3/12.
О Фишере: добиваюсь, чтобы тебе, хотя бы маленькими частями, переводили те деньги, о которых я тебе писал. Указанные тобой два перевода: 30 и 59 франков, сделаны, сколько помню, по моему распоряжению, чтобы ты тратил эти деньги на почтовые расходы по переписке со мною.
Сообщаю тебе, что я подал заявление в Иностранный Отдел Московского Областного Исполкома о выдаче мне разрешения на поездку с женою за границу. Я мечтаю о том, чтобы хотя короткое время провести где-нибудь на курорте у моря, так как безмерно утомлен. Впрочем, об утомлении распространяться не буду, устал уж и жаловаться. Кроме того, конечно, я вижу, что мое присутствие, хотя бы очень короткое, в Париже в связи с «Зойкиной» совершенно очевидно необходимо. Ответ должен быть дней через шесть-семь.
Напиши, где будешь в августе-сентябре?
Целую тебя крепко. До следующего письма.
Твой Михаил.
М.А. Булгаков ― Н.А. Булгакову [719 — Письма. Публикуется и датируется по машинописной копии (ОР РГБ, ф. 562, к. 19, ед. хр. 16, л. 9).]
Москва, 26. VII. 35
Дорогой Никол! При этом письме — мой снимок.
В предыдущем я сообщал тебе о том, что подал заявление о разрешении мне заграничной поездки.
К сожалению, мне в этом отказано.
Подробнее сообщу в следующий раз.
Целую тебя и Ивана.
Твой Михаил.
М. Булгаков ― В. Вересаев [720 — Эту переписку, опубликованную Е.С. Булгаковой в журнале «Вопросы литературы» в 1965 г. № 3, даем без изменений, с ее предисловием и комментариями. Изъято из данного комплекса переписки и перемещено в соответствии с хронологией лишь последнее ответное письмо В.В. Вересаева от 12 марта 1939 г. Это было сделано в связи с публикацией в журнале «Знамя» (1988, № 1) писем М.А. Булгакова к В.В. Вересаеву, в том числе и инициативного письма от 11 марта 1939 г.Этот комплекс чуть-чуть нарушает хронологический принцип публикации писем, но от этого нарушения выигрывает ясность и последовательность развивающихся на наших глазах драматических событий. Печатается и датируется по первой публикации.]
Переписка по поводу пьесы «Пушкин» («Последние дни»)
Предисловие Е.С. Булгаковой
Как-то в начале октября 1934 года Михаил Афанасьевич Булгаков сказал, что он решил писать пьесу о Пушкине. Помолчал, а потом добавил: конечно, без Пушкина.
Ему казалось невозможным, что актер, даже самый талантливый, выйдет на сцену в кудрявом парике, с бакенбардами и засмеется пушкинским смехом, а потом будет говорить обыкновенным, обыденным языком.
Михаил Афанасьевич предложил Вересаеву вместе писать пьесу. Викентий Викентьевич, когда мы приехали к нему 18 октября, был очень тронут и принял предложение. Зажегся, начал говорить о Пушкине, о трагизме его судьбы, о том, что Наталья Николаевна была вовсе не пустышка, а несчастная женщина. Сначала Викентий Викентьевич был озадачен тем, что пьеса будет без Пушкина, но, подумав, согласился.
Решили, что драматургическая часть будет делаться Булгаковым, а Викентий Викентьевич берет на себя подбор материалов.
По мере набрасывания сцен Михаил Афанасьевич читал их Вересаеву. Были споры, были уступки. Как-то Вересаев сказал:
— А иногда мне жаль, что нет Пушкина. Какая прекрасная сцена была бы! Пушкин в Михайловском, с няней, сидит в своем бедном домике, перед ним кружка с вином, он читает ей вслух: «Выпьем, добрая подружка…»
Булгаков ошеломленно сказал:
— Тогда уж я лучше уступлю вам выстрел Дантеса в картину… Такой сцены не может быть, Викентий Викентьевич!
С тех пор свои попытки при разногласиях прийти к соглашению они стали называть «обмен кружек на пистолеты».
Вересаев мечтал о сугубо исторической пьесе, требовал, чтобы все даты, факты, события были точно соблюдены. Булгаков был с этим, конечно, согласен. Но, по его мнению, этого было мало. Нужны были еще и фантазия художника, и его собственное понимание этих исторических фактов. Задумав пьесу, Булгаков видел возможность говорить на излюбленную тему о праве писателя на свой, ему одному принадлежащий взгляд на искусство и на жизнь. В исторических пьесах — «Мольер», «Пушкин», «Дон Кихот» — он пользовался прошлым для того, чтобы выразить свое отношение к современной жизни, волновавшей его так же, как волновала и волнует она нас сейчас.
Споры между Вересаевым и Булгаковым принимали порой довольно жесткий характер, ибо соавторы говорили на разных языках. Какое счастье, что эти споры проходили не только при личных встречах, но нашли выражение и в письмах. Это — переписка двух честных, принципиальных литераторов. После всех мучений, которые они доставляли друг другу в эти летние месяцы тридцать пятого года, их отношения остались по-прежнему дружескими, их взаимная любовь и уважение нисколько не пострадали.
Елена БУЛГАКОВА
18 мая [721 — В.В. Вересаев ошибочно указывает дату. Следует: 19 мая 1935 г.] 1935 г.
В.В. Вересаев ― М.А. Булгакову
Милый Михаил Афанасьевич!
Я ушел от Вас вчера в очень подавленном настроении. Вы, конечно, читали черновик, который еще будет отделываться. Но меня поразило, что Вы не сочли нужным изменить даже то, о чем мы с Вами договорились совершенно определенно, — напр., заявление самого Салтыкова, что «это было мое инкогнито», цитирование (лютеранином) Дубельтом евангельского текста, безвкусный выстрел Дантеса в картину (да еще в «ценную», м. б. в подлинного Рембрандта, да еще в присутствии слепого, дряхлого старика, у которого такой выстрел мог вызвать форменный паралич сердца) и т. д. Скажем, это черновик, — Вы не имели времени сделать изменения, читалось это нескольким членам театра для предварительной ориентировки [722 — 18 мая в 12 ч. дня М.А. Булгаков читал у себя дома пьесу о Пушкине в присутствии В.В. Вересаева, его жены М.Г. Вересаевой, а также артистов Вахтанговского театра: Л.П. Русланова, И.М. Раппопорта, Б.Е. Захавы и А.И. Горюнова.]. Но Вы согласились также на прочтение пьесы и всей труппе, — это дело уже более серьезное, и я вправе был ждать некоторой предварительной согласованности со мною. Невольно я ставлю со всем этим в связь и очень удививший меня срок представления пьесы ленинградскому театру — 1 октября: ведь после лета мы сможем с Вами увидеться только в сентябре. Боюсь, что теперь только начнутся для нас подлинные тернии «соавторства». Я до сих пор минимально вмешивался в Вашу работу, понимая, что всякая критика в процессе работы сильно подсекает творческий подъем. Однако это вовсе не значит, что я готов довольствоваться ролью смиренного поставщика материала, не смеющего иметь суждение о качестве использования этого материала. Если использовано лучше, чем было мною дано, — я очень рад. Но если считаю использованным хуже, чем было, то считаю себя вправе отстаивать свой вариант так же, как Вы вправе отстаивать свой. Напр., разговор Жуковского с Дубельтом у запечатанных дверей считаю в Вашем варианте много хуже, чем в моем [723 — Сцена Жуковского и Дубельта в 1 картине 4 действия. К этому времени Вересаев начал писать свои варианты пьесы. М.А. Булгаков не мог их принять, считая недраматургичными, и сцена сохранила булгаковский текст (Михаил Булгаков. Пьесы. М., 1962). В дальнейшем все ссылки на это издание.]. Образ Дантеса нахожу в корне неверным и, как пушкинист, никак не могу принять на себя ответственность за него. Крепкий, жизнерадостный, самовлюбленный наглец, великолепно чувствовавший себя в Петербурге, у Вас хнычет, страдает припадками сплина; действовавший на Наталью Николаевну именно своею животною силою дерзкого самца, он никак не мог пытаться возбудить в ней жалость сентиментальным предсказанием, что «он меня убьет» [724 — Имеется в виду фраза Дантеса — Наталье: «Но не тревожьте себя — он убьет меня, а не вас» (1 д., с. 297).]. Если уж необходима угроза Дантеса подойти к двери кабинета Пушкина, то я бы уж считал более приемлемым, чтобы это сопровождалось словами: «Я