этом доктору Риэ, — что за все это время ни разу не вспомнил о своей жене, поглощенный поисками щелки в глухих городских стенах, отделявших их друг от друга. Но в ту же самую минуту, когда все пути снова были ему заказаны, он вдруг ощутил, что именно она была средоточием всех его желаний, и такая внезапная боль пронзила его, что он сломя голову бросился в отель, лишь бы скрыться от этого жестокого ожога, от которого нельзя было убежать и от которого ломило виски…
Однако на следующий день он с самого утра зашел к Риэ спросить, как увидеться с Коттаром.
— Единственное, что мне остается, — признался он, — это начать все заново.
— Приходите завтра вечерком, — посоветовал Риэ, — Тарру попросил меня зачем-то позвать Коттара. Он придет часам к десяти. А вы загляните в половине одиннадцатого.
Когда на следующий день Коттар явился к доктору, Тарру и Риэ как раз говорили о неожиданном случае выздоровления, происшедшем в лазарете Риэ.
— Один из десяти. Повезло человеку, — заметил Тарру.
— Значит, у него не чума была, — объявил Коттар.
Его поспешили заверить, что была как раз чума.
— Да какая там чума, раз он выздоровел. Вы не хуже меня знаете, что чума пощады не дает.
— В общем-то, вы правы, — согласился Риэ. — Но если очень налечь, могут быть и неожиданности.
Коттар хихикнул:
— Ну это как сказать. Последнюю вечернюю сводку слышали?
Тарру, благожелательно поглядывавший на Коттара, ответил, что слышал, что положение действительно очень серьезное, но что это, в сущности, доказывает? Доказывает лишь то, что необходимо принимать сверхмеры.
— Э-э! Вы же их принимаете!
— Принимать-то принимаем, но пусть каждый тоже принимает.
Коттар тупо уставился на Тарру. А Тарру сказал, что большинство людей сидит сложа руки, что эпидемия — дело каждого и каждый обязан выполнять свой долг. В санитарные дружины принимают всех желающих.
— Что ж, это правильно, — согласился Коттар, — только все равно зря. Чума сильнее.
— Когда мы испробуем все, тогда увидим, — терпеливо договорил Тарру.
Во время этой беседы Риэ сидел за столом и переписывал набело карточки. А Тарру по-прежнему в упор смотрел на Коттара, беспокойно ерзавшего на стуле.
— Почему бы вам не поработать с нами, мсье Коттар?
Коттар с оскорбленной миной вскочил со стула, взял шляпу:
— Это не по моей части.
И добавил вызывающим тоном:
— Впрочем, мне чума как раз на руку. И с какой это стати я буду помогать людям, которые с ней борются.
Тарру хлопнул себя ладонью по лбу, будто его внезапно осенила истина:
— Ах да, я забыл: не будь чумы, вас бы арестовали.
Коттар даже подскочил и схватился за спинку стула, будто боялся рухнуть на пол. Риэ отложил ручку и кинул на него внимательный, серьезный взгляд.
— Кто это вам сказал? — крикнул Коттар.
Тарру удивленно поднял брови и ответил:
— Да вы сами. Или, вернее, мы с доктором так вас поняли.
И пока Коттар в приступе неодолимой ярости лопотал что-то невнятное, Тарру добавил:
— Да не нервничайте вы так. Уж во всяком случае, мы с доктором на вас доносить не пойдем. Ваши дела нас не касаются. И к тому же мы сами не большие любители полиции. А ну, присядьте-ка.
Коттар недоверчиво покосился на стул и не сразу решился сесть. Он помолчал, потом глубоко вздохнул.
— Это уже старые дела, — признался он, — но они вытащили их на свет божий. А я надеялся, что все уже забыто. Но кто-то, видать, постарался. Они меня вызвали и велели никуда не уезжать до конца следствия. Тут я понял, что рано или поздно они меня зацапают.
— Дело-то серьезное? — спросил Тарру.
— Все зависит от того, что понимать под словом «серьезное». Во всяком случае, не убийство…
— Тюрьма или каторжные работы?
Коттар совсем приуныл:
— Если повезет — тюрьма…
Но после короткой паузы он живо добавил:
— Ошибка вышла. Все ошибаются. Только я не могу примириться с мыслью, что меня схватят, все у меня отнимут: и дом, и привычки, и всех, кого я знаю.
— А-а, — протянул Тарру, — значит, поэтому вы и решили повеситься?..
— Да, поэтому. Глупо, конечно, все это.
Тут поднял голос молчавший до сих пор Риэ и сказал, что он вполне понимает тревогу Коттара, но, возможно, все еще образуется.
— Знаю, знаю, в данный момент мне бояться нечего.
— Итак, я вижу, вы в дружину поступать не собираетесь, — заметил Тарру.
Коттар судорожно мял в руках шляпу и вскинул на Тарру боязливый взгляд:
— Только вы на меня не сердитесь…
— Господь с вами, — улыбнулся Тарру. — Но хотя бы постарайтесь не распространять ради вашей же пользы чумного микроба.
Коттар запротестовал: вовсе он чумы не хотел, она сама пришла, и не его вина, если чума его устраивает. И когда на пороге появился Рамбер, Коттар энергично добавил:
— Впрочем, я убежден, все равно ничего вы не добьетесь.
От Коттара Рамбер узнал, что тому тоже не известен адрес Гонсалеса, но можно попытаться снова сходить в первое кафе, то, маленькое. Решили встретиться завтра. И так как Риэ выразил желание узнать результаты переговоров, Рамбер пригласил их с Тарру зайти в конце недели прямо к нему в номер в любой час ночи.
Наутро Коттар и Рамбер отправились в маленькое кафе и велели передать Гарсиа, что будут ждать его нынче вечером, а в случае какой-либо помехи завтра… Весь вечер они прождали зря. Зато на следующий день Гарсиа явился. Он молча выслушал рассказ о злоключениях Рамбера. Лично он не в курсе дел, но слыхал, что недавно оцепили несколько кварталов и в течение суток прочесывали там все дома подряд. Очень возможно, что Гонсалесу и братьям не удалось выбраться из оцепления. Все, что он может сделать, — это снова свести их с Раулем. Ясно, на встречу раньше, чем через день-другой, рассчитывать не приходится.
— Видно, надо начинать все сначала, — заметил Рамбер.
Когда Рамбер встретился с Раулем на условленном месте, на перекрестке, тот подтвердил предположения Гарсиа — все нижние кварталы города действительно оцеплены. Надо бы попытаться восстановить связь с Гонсалесом. А через два дня Рамбер уже завтракал с футболистом.
— Вот ведь глупость какая, — твердил Гонсалес. — Мы должны были договориться, как найти друг друга.
Того же мнения придерживался и Рамбер.
— Завтра утром пойдем к мальчикам, попытаемся что-нибудь устроить.
На следующий день мальчиков не оказалось дома. Им назначили свидание на завтра в полдень на Лицейской площади. И Тарру, встретивший после обеда Рамбера, был поражен убитым выражением его лица.
— Не ладится? — спросил Тарру.
— Да. Вот тебе и начали сначала, — ответил Рамбер.
И он повторил свое приглашение:
Вечером, когда гости вошли в номер Рамбера, хозяин лежал на постели. Он поднялся и сразу же налил приготовленные заранее стаканы. Риэ, взяв свой стакан, осведомился, как идут дела. Журналист ответил, что он уже заново проделал весь круг, что опять вернулся к исходной позиции и что скоро у него будет еще одна встреча, последняя. Выпив, он добавил:
— Только опять они не придут.
— Не следует обобщать, — сказал Тарру.
— Вы ее еще не раскусили, — ответил Рамбер, пожимая плечами.
— Кого ее?
— Чуму.
— А-а, — протянул Риэ.
— Нет, вы не поняли, что чума — это значит начинать все сначала.
Рамбер отошел в угол номера и завел небольшой патефон.
— Что это за пластинка? — спросил Тарру. — Что-то знакомое.
Рамбер сказал, что это «Saint James Infirmary».
Пластинка еще продолжала вертеться, когда вдали послышалось два выстрела.
— По собаке или по беглецу бьют, — заметил Тарру.
Через минуту патефон замолчал, и совсем рядом прогудел клаксон санитарной машины, звук окреп, пробежал под окнами номера, ослаб и наконец затих вдали.
— Занудная пластинка, — сказал Рамбер. — И к тому же я прослушал ее сегодня раз десять.
— Она вам так нравится?
И добавил, помолчав:
— Говорю же вам, что это значит начинать все сначала…
Он осведомился у Риэ, как работают санитарные дружины.
— Сейчас насчитывается уже пять дружин. Есть надежда сформировать еще несколько. Журналист присел на край кровати и с подчеркнутым вниманием стал рассматривать свои ногти. Риэ приглядывался к коренастой сильной фигуре Рамбера и вдруг заметил, что Рамбер тоже смотрит на него.
— А знаете, доктор, — проговорил журналист, — я много думал о ваших дружинах. И если я не с вами, то у меня на то есть особые причины. Не будь их, думаю, я охотно рискнул бы своей шкурой — я ведь в Испании воевал.
— На чьей стороне? — спросил Тарру.
— На стороне побежденных. Но с тех пор я много размышлял.
— О чем? — осведомился Тарру.
— О мужестве. Теперь я знаю, человек способен на великие деяния. Но если при этом он не способен на великие чувства, он для меня не существует.
— Похоже, что человек способен на все, — заметил Тарру.
— Нет-нет, он не способен долго страдать или долго быть счастливым. Значит, он не способен ни на что дельное.
Рамбер посмотрел поочередно на своих гостей и спросил:
— А вот вы, Тарру, способны вы умереть ради любви?
— Не знаю, но думаю, что сейчас нет, не способен…
— Вот видите. А ведь вы способны умереть за идею, это невооруженным глазом видно. Ну, а с меня хватит людей, умирающих за идею. Я не верю в героизм, я знаю, что быть героем легко, и я знаю теперь, что этот героизм губителен. Единственное, что для меня ценно, — это умереть или жить тем, что любишь.
Риэ внимательно слушал журналиста. Не отводя от него глаз, он мягко проговорил:
— Человек — это не идея, Рамбер.
Рамбер подскочил на кровати, он даже покраснел от волнения.
— Нет, идея, и идея не бог весть какая, как только человек отворачивается от любви. А мы-то как раз не способны любить. Примиримся же с этим, доктор. Будем ждать, пока не станем способны, и, если и впрямь это невозможно, подождем всеобщего освобождения, не играя в героев. Дальше этого я не иду.
Риэ поднялся со стула, лицо его вдруг приняло усталое выражение.
— Вы правы, Рамбер, совершенно нравы, и ни за какие блага мира я не стал бы вас отговаривать сделать то, что вы собираетесь сделать, раз я считаю, что это и справедливо и хорошо. Однако я обязан вам вот что сказать: при чем тут, в сущности, героизм. Это не героизм, а обыкновенная честность. Возможно, эта мысль покажется вам смехотворной, но единственное оружие против чумы — это честность.
— А что такое честность? — спросил Рамбер совсем
