выгода и сладость добродетели и опасные, пагубные следствия порока. Вот почему эти добрые сатирики брал и человека, не обращая внимания на его воспитание, на его отношения к обществу, и тормошили на досуге это созданное их воображением чучело. В основание своего сатирического донкихотства они положили общественную нравственность, добродушно не подозревая того, что их сатиры, опирающиеся на общественность, ужасно противоречили этой нравственности. Так, например, в числе первых добродетелей они полагали безусловное повиновение родительской власти и в то же время толковали юношеству, что брак по расчету — дело безнравственное, что низкопоклонство, лесть из выгод, взяточничество и казнокрадство — тоже дела безнравственные. Очень хорошо; но что же иному юноше делать, если он с малолетства, почти с материнским молоком всосал в себя мистическое благоговение к доходным должностям, теплым местам, к значительности в обществе, к богатству, к хорошей партии, блестящей карьере; если его младенческий слух был оглашен не словами любви, чести, самоотвержения, истины, а словами: взял , получил, приобрел , надул , и т. п.? Положим, что такому
что в нем пробудил ась л юбовь к достой ной , но бедной , простого звания девушке,— любовь, запрещающая ему соединиться с противною ему богатою дурою, на которой , по расчетам, приказывают ему жениться; положим, что в юноше пробудилось человеческое достоинство, запрещающее ему кланяться богатому плуту или чиновному негодяю; положим, что в нем пробудилась совесть, запрещающая употреблять во зло вверенные ему высшею властию весы правосудия и расхищать вверенные его бескорыстию общественные 255
суммы: что ему тут делать? Сатирик не затруднятся от такого вопроса в, не задумавшись, ответит: «жениться на предмете любви своей , служить честно и верно отечеству…» Прекрасно; но где же повиновение родительской власти, где уважение к родительскому благословению, на веки нерушимому, где страх тяжкого отцовского проклятия?.. И потом, где уважение к общественному мнению, к общественной нравственности? Ведь общество не спрашивает вас, по любви или не по любви женились вы, а спрашивает, сколько вы взяли за женою и приличная ли она вам партия; общество не спрашивает вас, каким образом сделались вы богачом, когда ему известно, что ваш батюшка не оставил вам ни копей ки, а за супругою вы взяли не бог знает что, или и вовсе ничего не взяли: общество знает только, что вы богач, и потому считает вас очень хорошим — «благонамеренным» человеком… Послушай ся наш юноша сатирика, что бы вышло? — отец его бросил бы, жал уясь на неповиновение и презрение к его власти, потом он прошел бы, с женою и детьми, через все мытарства, через все унижения голодной , неопрятной , оборванной бедности; видел бы к себе презрение общества, а за свою правоту, за свое бескорыстие был бы заклей мен от всех страшными названиями беспокой ного, опасного и «неблагонамеренного» человека, вольнодумца и проч и проч. И неужели вы, «благонамеренные» сатирики, бросите в него камень осуждения, если, истощась и обессилев в тяжелой и бесплодной борьбе, он дой дет до страшного убеждения, что его бедность, его несчастия — необходимые следствия отцовского гнева, заслуженная кара за презрение
общественного мнения и общественной нравственности?.. Но, к счастию или к несчастию, — не знаем, право — такие случаи весьма редки, как исключения из общего правила. По большей части бывает так: юноша не долго колеблется между любовью и выгодною женитьбою, между «завиральными идеями» о бескорыстии и правоте и уважением общества: он женится на ком прикажут дражай шие родители, живет с женою, как все, т. е. прилично содержит ее, воспитывает детей своих, как все, т. е. прилично кормит и одевает их, учит по- французски и танцовать, а после этого первого я важней -шего периода воспитания отдает в учебное заведение, потом выгодно пристраивает в сл ужбу, выгодно женит (или выдает замуж) и, умирая, отказывает им «благоприобретенное» на службе имение. И что же? В начале его поприща все превозносят его, как почтительного сына, в конце поприща — как нежного супруга, примерного отца, «благонамеренного» чиновника, и заключают так: «вот что значит уважение к общественной нравственности! вот что значит родительское благословение, навеки нерушимое!» Итак, наш «благонамеренный » сатирик, бич пороков, самым нелепым образом противоречил самому себе: поставив выше всех добродетелей повиновение не богу, не истине, а эгоистическим расчетам, он в то же время учил юношу следовать свободному выбору сердца, как знамению благословения божия, и запрещал ему торговать священней шими склонностями своей души; поставив выше всякой награды любовь и уважение общества, он в то же время учил юношу оскорбл ять основные правила этого самого общества… Впрочем, он это делал, сам не зная, что делает, и потому его сатиры не производили никаких следствий .
Над обно обрат ит ь внимание особенно на посл еднюю пол овину этого отры вка: она написана в духе совершенной пол ожи-тельности.
Общ ая часть пятого обозрения («Отечественны е записки»,
1845 г., № 1) представляет свод того, что был о говорено во втором и четвертом. Он а может казат ься чистым повторением ска-
занного Бел инским в первых трех обозрениях; но кто внимательнее всмот рится в эти очень сходны е мысли, заметит значител ь-ную разницу между понят иями, какие имел Белинский в 1842,
250
и какие имел он в 1845. Труднее заметить разл ичие между 1844 и 1845 годами; но и тут есть движение вперед. Чт обы показат ь его в примере, взят ом наудачу, приводим самое начал о пятого обозрения:
Вот уже пятое обозрение годового бюджета русской литературы представляем мы нашим читателям. Обязавшись перед публикой быть верным зеркалом русской литературы* постоянно отдавая отчет во всякой вновь вы -Ходящей в России книге, во всяком литературном явлении, «Отечественные запнздн» не вполне выполнили бы свое назначение — быть полною и подробною летописью движения русского слова, если б не вменили себе в. обязанность этих годичных обозрений , в которых обо всем, о чем в продолжение целого года говорилось как о настоящем, говорится как о прошедшем, и в которых все отдельные и разнообразны е явления целого года подводятся под одну точку зрения. Не ставим себе этого в особенную заслугу, потому что видим в атом только должное выполнение добровольно принятой на себя обязанности; но не можем не заметить, что подобная обязанность довольно тяжела. Читатели наши знают, что большая часть этих годичных обозрений постоянно наполнялась рассуждениями вообще о русской литературе и, следовательно, о всех русских писателях, от Кантемира и Ломоносова до настоящей минуты; а взгляд на прошлогоднюю л итературу— главный предмет статьи, всегда занимал ее меньшую часть. Подобные отступления от главного предмета необходимы по двум причинам; «во- первых, потому, что настоящее объясняется только прошедшим, и потому, что по поводу целой русской литературы еще можно написать не одну, а даже и несколько статей , более или менее интересных; но о русской литературе за тот или другой год, право, не о чем слишком много или слишком интересно разговориться. И это — то
составляет особенную трудность подобных статей . Легко пересчитывать богатства истинные или мнимые, много можно говорить о них; но что сказать о бедности, близкой к нищете!1 Да, о совершенной нищете, потому что теперь нет уже и мнимых, воображаемы х богатств. А между тем, о чем же говорить журналу, если ему уже нечего говорить о литературе? Ведь у нас литература составляет единственный интерес, доступный публике, если не упоминать о преферамсе. говоря о немногих исключительных и как бы случай ных ее интересах. Итак, будем же говорить о литературе, — и если, читатели, этот предмет уже кажется вам несколько истощенным и слишком часто истощаемым, если юл ки о нем уже доставляют вам только то магиити -ческое удовольствие, которое так близко к усыплению, — поздравляем вас с прогрессом и пользуемся случаем уверить вас, что мы, в свою очередь, совсем ие чужды этого прогресса, и что, в этом отношении, вы не правы, если вздумаете упрекнуть нас в отсталости от духа времени и в наивной запоздалости касательно его интересов… Еще раз: будем рассуждать о русской литературе — предмет и новый и любопытный … («Отечественные записки», 1845 г., № 1, стр. 1—2.)
Эт а ирония, с кот орою говорит Белинский о своих обозрениях, о своей обязанност и крит ика, — чувство, совершенно различное от сарказм а, с которы м он говорил в 1841 году о русской литературе, сам будучи совершенно довол ен тем, что изобл ичает эту бедность. Теперь он грустит уже не о бедности русской литературы : ему грустно, что надобно рассужд ат ь об этой л итературе; он чувствует, что границы л итературны х вопросов тесны, он тоскует в своем кабинете, подобно Фауст у: ему тесно в этих стенах, уставленных книгами, — все равно, хорошими или дурны -ми; ему нужна жиэнь, а не толки о достоинствах поэм Пушкина или недостатках повестей Марл инского и Пол евого.
17 Н. Г, Чернышевский , т. III
И дей ствительно: глаёный предмет ёгд ст’атьи — ст-ий отворб-ния Язы кова и г. Хом якова, кот оры е привл екали его внимание вовсе не по эстетическим соображениям: нел ьзя же было в самом деле опасат ься, что наши поэты станут образц ы художественности видеть не в произведениях Пушкина и Лермонт ова, а в сти-хот ворениях Язы кова и г. Хом якова, и начнут подражат ь их манере; этой опасност и вовсе «е предвиделось, но важно было отношение стихотворений Язы кова и г. Хом якова к нашей жизни:
Неудовл ет ворител ьность л итературны х вопросов для Бел ин-ского от разил ась в сл едующем году и на самом объеме его обзора: шестой отчет его (.«Отечественны е записки», 1846 г.,
№ 1) очень корот ок в сравнении с предыдущими. В главных част ях своих, он представляет развит ие некоторы х ст раниц предыдущего обозрения, говоривших, что тол ько та мысль может назват ься мысл ью, кот орая имеет тесное родст во с жизнью. Вот, например, отры вок, тесную связь кот орого с предыдущим обозрением легко заметит каждый читатель.
В наше время, — говорит Белинский , — особенно много людей , мечтающих и рассуждающих, о которых,* впрочем, не всегда можно сказать, чтобы они были в то же время и мыслящими людьми. Не жить, а о мечтать а рассуждать о жизни — вот в чем заключается их жизнь.