как искренние и, таким образом, упускаем из виду, что в некоторых случаях они являются просто предлогом. Жан Жене пишет: «Повод оправдания своих поступков вскоре становится поводом для совершения зла». Некоторым людям просто-напросто нравится жестоко обращаться с другими. Их нападение бесполезно — оно не связано ни с финансовой выгодой, ни с самозащитой и не является ответной реакцией на унижение — оно совершается ради «забавы». Однако таким людям нужен предлог, чтобы подвергнуть другого насилию. Этот предлог должен служить оправданием не только для насилия, причиненного другому, но также оправдывать и тех, кто совершил насилие. Большинство из нас, толкнув другого человека, обычно тут же извиняется, однако для некоторых это становится предлогом для того, чтобы ударить. Удар не является ответной реакцией на оскорбление, а заведомо предполагается как желаемое действие, которому необходимо найти законное основание. Между желанием произвести насильственное действие и самим действием должно быть узаконивающее промежуточное звено, которое позволяет возложить всю вину на противника. В этом случае мы подходим к рассмотренному выше садизму.
Арендт и зло глупости
До сих пор мы говорили о людях, действующих в соответствии или наперекор своим представлениям о благе и зле. Злодей по расчету, понимая, что такое зло, сознательно совершает злодеяние, стремясь достичь собственного блага, будь то финансовая выгода или получение удовольствия. Я показал, что демоническое зло также следует рассматривать как форму зла-средства. Злодей-идеалист, напротив, считает себя поборником блага, а своих жертв — злом. Однако встречаются люди, которые не соответствуют ни образу злодея по расчету, ни злодея-идеалиста. Именно такого человека увидела Ханна Арендт, присутствуя на процессе против Адольфа Эйхмана в 1961 году. Она пишет:
Меня поразила очевидная незначительность преступника, невозможность найти в нем глубину, в которой кроются корни или мотивы безусловного зла его поступков. Преступления чудовищны, однако сам преступник… был совершенно обыкновенным, таким, как все, — ни дьявол, ни чудовище. Не было даже намека на непоколебимые идеологические принципы или какие-либо специфичные злонамеренные мотивы; единственной, достойной внимания всецело негативной чертой, которую можно было отметить в его поведении до процесса, на процессе и во время дачи показаний была не глупость, а бездумность.
Проблема Эйхмана заключалась именно в похожести на множество других таких же людей, которые не были ни извращенцами, ни садистами, они были и, впрочем, остаются пугающе,ужасающе нормальными. С точки зрения юриспруденции и норм морали эта нормальность была куда страшнее всех, вместе взятых, ужасов, потому что стала определяющей чертой… этого нового типа преступника… который совершает преступления так, что для него самого становится практически невозможным понять или ощутить, что он делает что-то дурное.
Понять Эйхмана было сложно, поскольку он был лишен «дьявольских» качеств, присутствие которых можно предполагать в личности, повинной в столь тяжких преступлениях. Он совершенно не производил впечатления оголтелого фанатика. В его характере не было классических, «дурных» черт, проявления которых ожидаешь от такого преступника, — едва ли он вообще обладал каким-либо характером. Арендт раскрывает понятие о банальности зла, чтобы попытаться понять эту личность без личности.
Многие ссылаются на введенное Арендт понятие банальности зла, однако оно не до конца определено и раскрыто. Мне кажется, этот термин всего три раза встречается в неоднозначной книге Арендт об Эйхмане, и также в заглавии. Это понятие в какой-то мере объясняется в предисловии к первому тому «Мышление», озаглавленному «Жизнь разума», однако остается нераскрытым. Сама Арендт подчеркивала, что введение этого определения не являлось неким теоретическим вкладом в понимание природы зла, однако это вовсе не означает, что мы не можем его использовать для построения теории — тем более что оно упоминается в большинстве книг по философии, вышедших за последние 35-40 лет. «Теория» банальности зла Арендт настолько недоработана, что я считаю нужным включить в ее рассмотрение обширный материал из других источников, не придерживаясь исключительно концепции Арендт. С точки зрения Арендт — это не единственная форма зла, а лишь одна из форм, которая, правда, наиболее актуальна в условиях современной жизни. Арендт обращает внимание на то, что она описывала одного конкретного человека Адольфа Эйхмана, однако ее исследование также явилось основой для понимания «нового типа преступника». Для более полной репрезентативности мы также можем включить в наш анализ еще две значимые фигуры, участвовавшие в расправах над евреями: Рудольфа Гесса, который был комендантом Освенцима, и Франца Штангля, коменданта Собибора и Треблинки. В Эйхмане, Гессе и Штангле меня поразила именно непохожесть натур этих трех людей, однако они, по сути участвуя в уничтожении евреев, действовали одинаково и впоследствии придерживались во многом сходных линий защиты. Кроме того, мы обратимся к анализу поведения солдат, принимавших участие в бойне в Восточной Европе, американских солдат во Вьетнаме и других.
Глупость и зло
Понятие Арендт о банальности зла является абсолютно секуляризованным представлением о зле. В нем не осталось ничего трансцендентального. Его принято считать крупным достижением теории зла, однако появлению этого понятия способствовали некоторые предшественники. Согласно Сократу и Платону, злодеяние совершается только из-за недостаточного понимания блага, по Аристотелю, -злодей тот, кто неверно понимает благо. И в более поздний период множество мыслителей придерживались подобных взглядов. Франсуа де Ларошфуко неоднократно указывал на связь между злом и глупостью, а Паскаль считал, что «быть полным недостатков, без сомнения, дурно; но еще того хуже не хотеть сознавать их, так как этим мы прибавляем зло произвольного обмана»[362 — Паскаль. Мысли. М., 1994. С. 83,84.]. Бодлер также связывает зло и глупость: «Нет оправдания злодею, однако знание о собственном зле достойно похвалы. Самый непростительный из всех грехов — зло, совершенное по глупости». Камю пишет: «Зло, существующее в мире, почти всегда результат невежества, и любая добрая воля может причинить столько же ущерба, что и злая, если только эта добрая воля недостаточно просвещена»[363 — Камю Альбер. Избранное. Мн.: Народная авеста, 1989. С 294].
Тезис о банальности зла тем не менее относится не столько к ошибочности или недостаточности знания, сколько к полному отсутствию работы мысли. Это четко сформулировал Джакомо Леопарди:
Он говорил, что безразличие и неразумие являются причиной куда большего числа жестокостей и злодеяний… И он считал, что неразумие свойственно человеку в гораздо большей мере, нежели злоба, бесчеловечность и тому подобное, и что оно является причиной большинства дурных поступков; и что великое множество поступков и действий, в которых люди видят проявление той или иной, в высшей степени омерзительной черты характера, в действительности являются следствием неразумия.
Эта мысль, на мой взгляд, нигде не выражена так точно, как в тюремных письмах и записках Дитриха Бонхёффера, который находился в заключении и незадолго до капитуляции Германии был казнен за соучастие в покушении на Гитлера. В записках содержится фрагмент, озаглавленный «О глупости», упоминания о котором я ни разу не встретил, работая с литературой, посвященной проблеме зла, и который достоин быть приведенным почти полностью:
Глупость — еще более опасный враг добра, чем злоба, Против зла можно протестовать, его можно разоблачить, в крайнем случае его можно пресечь с помощью силы; зло всегда несет в себе зародыш саморазложения, оставляя после себя в человеке по крайней мере неприятный осадок Против глупости мы беззащитны. Здесь ничего не добиться ни протестами, ни силой; доводы не помогают; фактам, противоречащим собственному суждению, просто не верят — в подобных случаях глупец даже превращается в критика, а если факты неопровержимы, их просто отвергают как ничего не значащую случайность. При этом глупец, в отличие от злодея, абсолютно доволен собой; и даже становится опасен, если в раздражении, которому легко поддается, он переходит в нападение. Здесь причина того, что к глупому человеку подходишь с большей осторожностью, чем к злому. И ни в коем случае нельзя пытаться переубедить глупца разумными доводами, это безнадежно и опасно.
Можем ли мы справиться с глупостью? Для этого необходимо постараться понять ее сущность. Известно, что глупость не столько интеллектуальный, сколько человеческий недостаток Есть люди чрезвычайно сообразительные и тем не менее глупые, но есть и тяжелодумы, которых можно назвать как угодно, но только не глупцами. С удивлением мы делаем это открытие в определенных ситуациях. При этом не столько создается впечатление, что глупость — прирожденный недостаток, сколько приходишь к выводу, что в определенных обстоятельствах люди оглупляются или сами дают себя одурачить. Мы наблюдаем далее, что замкнутые и одинокие люди подвержены этому недостатку реже, чем склонные к общительности (или обреченные на нее) люди и группы людей. Поэтому глупость представляется скорее социологической, чем психологической проблемой. Она — не что иное, как реакция личности на воздействие исторических обстоятельств, побочное психологическое явление в определенной системе внешних отношений. При внимательном рассмотрении оказывается, что любое мощное усиление внешней власти (будь то политической или религиозной) поражает значительную часть людей глупостью. Создается впечатление, что это прямо-таки социологический и психологический закон. Власть одних нуждается в глупости других. Процесс заключается не во внезапной деградации или отмирании некоторых (скажем, интеллектуальных) человеческих задатков, а в том, что личность, подавленная зрелищам все-сокрушающей власти, лишается внутренней самостоятельности и (более или менее бессознательно) отрекается от поиска собственной позиции в создающейся ситуации. Глупость часто сопровождается упрямством, но это не должно вводить в заблуждение относительно ее несамостоятельности. Общаясь с таким человеком, просто-таки чувствуешь, что говоришь не с ним самим, не с его личностью, а с овладевшими им лозунгами и призывами. Он находится под заклятьем, он ослеплен, он поруган и осквернен в своей собственной сущности. Став теперь безвольным орудием, глупец способен на любое зло и вместе с тем не в силах распознать его как зло. Здесь коренится опасность дьявольского употребления человека во зло, что может навсегда погубить его[364 — Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность, О глупости, М.: «ПРОГРЕСС», 1994].
В этом фрагменте, говоря о глупости, Бонхёффер описывает то, что спустя 20 лет Арендт назвала «банальностью зла». Эйхман и был тем самым «глупцом».
В описании Эйхмана, которое делает Арендт, мы находим то же обезличенное следование лозунгам, призывам и т.п. Разумеется, Бонхёффер различает зло и глупость, исходя, однако, из традиционного «демонического» понимания зла, и он подчеркивает, что глупец совершает дурные поступки. К тому же, судя по всему, Бонхёффер считал злодея своего рода жертвой внешних обстоятельств, и это не совсем соответствует воззрениям Арендт. Она пишет о «неразумии», отличая его от «глупости», но «глупость» у Бонхёффера является синонимом «неразумия» у Арендт. Ниже я буду использовать оба этих понятия, но подчеркиваю, что под глупостью я понимаю не отсутствие интеллекта, а отсутствие разума.
Радикальное и банальное зло
Понятие Арендт о банальности зла взаимосвязано с ее же понятием о радикальном зле, что видно