то, что не раскрывается полностью в причинно-следственных связях, то, что мы можем назвать свободной волей, способностью к самоопределению. Без самоопределения не может быть нравственного зла. Однако я не считаю всякий научный довод неприемлемым, просто эти доводы имеют ограниченную сферу действия. Наша попытка отринуть зло путем его рационализирования не удалась в полной мере. Свобода человека означает то, что он в любой ситуации может поступить по-другому, и, когда мы совершаем зло, нас можно осуждать за то, что мы не поступили по-другому.
У нас есть общее, пусть смутное, понимание понятия «зла», и мы можем использовать его, говоря о событиях, поступках, людях. Об этих событиях, поступках, людях можно говорить другими словами -вопрос в том, является ли зло важным для понимания происходящего вокруг нас. На мой взгляд, это понятие имеет большое значение. Оно помогает нам в попытке сориентироваться в непостижимом месте, которое мы называем «мир». Зло не является четко определенным, однозначным понятием, которое для всех имеет одинаковый смысл. Прежде всего, я пишу не о понятии «зла», а о различных понятиях и далее представлю типологию различных форм зла. Я считаю добро и зло качествами чего-либо и не рассматриваю их как вещь в себе. Эти качества можно приписывать людям, предметам и событиям. По-моему, «добро» и «зло» не просто соотносятся с оценкой человеком каких-то явлений, но и с самими этими явлениями, с объектом оценивания. Другими словами, я не согласен с Гамлетом в том, что: «нет ничего ни хорошего, ни дурного, таковым все делает размышление»[41 — Shakespeare: Hamlet, II.ii.]. Следовательно, суждение «X — зло» верно, если и только если X имеет свойство быть злым. Что значит «X — зло»? Все люди стремятся прожить счастливую жизнь, но получается это не всегда — и зло, в широком смысле, может пониматься как всякая помеха воплощению счастливой жизни. Если один голодает, а другой — нет, то это несправедливо. Голод первого — зло, но не потому, что это несправедливо, а по причине страдания, которое он вызывает[42 — Зло мира не просто является суммой несправедливых поступков, которые одни индивиды совершают по отношению к другим, не просто выражается в буйстве природы, но также существует и в социальных институтах. Исходя из этого, мы можем говорить о структурном зле. Серьезным структурным злом является то, что 1,2 миллиарда человек на планете живут в крайней нищете. Наш величайший грех попустительства состоит в том, что мы так мало делаем, чтобы это исправить. Внутри отдельного общества мы можем установить стандарт справедливости Джона Ролза, заключающийся в том, что экономические и социальные различил должны уравновешиваться в пользу тех, кто находится в наихудшем положении. (Rawls: A Theory) of Justice, s. 98.) На мой взгляд, этот принцип может быть применен в глобальном масштабе, однако Ролз не придерживается такой позиции. (Rawls: The Law of Peoples, §16.) Тем не менее он согласился бы с тем, что всякое справедливое общество обязано помогать другим обществам гораздо больше, нежели предполагает сегодняшняя политика Запада.]. При таком истолковании, к примеру, природные катастрофы и болезни можно также обозначить понятием «зло», и многие воспринимали, например, землетрясение в Лиссабоне, произошедшее в 1755 году, как проявление зла, царящего в мире [43 — Основные работы мыслителей того времени (Вольтер, Руссо, Кант и др.), посвященные землетрясению в Лиссабоне, собраны в Breidert (red): Die Erschutterung der vollkom-menen Welt. ]. В узком смысле понятие выражает действия человека, умышленно направленные во вред другим. Раньше понятие употреблялось в более широком смысле, в то время как сейчас мы по большому счету ограничиваем его значение.
Зло не сводится к одной проблеме, оно состоит из множества явлений, каждое из которых делает жизнь менее счастливой. Мы стремимся найти безусловное зло, чтобы иметь возможность соотнести с ним всякое зло. Однако, как утверждает Новалис «мы всюду ищем безусловное, но всегда находим только вещи» (Новалис, Фрагменты[44 — Novalis:Bluthenstaub, в Schriften,Band 2, s. 227.]). Мы ищем ЗЛО, но всегда находим только зло. ЗЛА не существует. Теперь я обращусь к злу, как к чему-то независимому, понимается ли оно как нечто существующее или же как отсутствие. «Добро» и «зло» — понятия релятивные — что-либо хорошо или плохо по отношению к чему-либо другому, а не само по себе. Зло — не субстанция, не предмет, а качество предмета, события или поступка. Зло не есть нечто определенное и четко очерченное, оно не имеет ядра. Зло — общее понятие, которое мы используем для описания поступков и страданий. Это понятие связано с таким многообразием явлений — к примеру, болезни, природные катастрофы, смерть, война, геноцид, терроризм, торговля наркотиками, рабство, жестокость, применение насилия по отношению к детям, и т.д., — что, поскольку оно так универсально, можно усомниться в его специфичности. Все это зло тем не менее воспринимается нами как зло, и поэтому понятие зла применимо, несмотря на то что трудно указать необходимые и достаточные условия для его применения. Чтобы примириться с существованием всего этого зла, чтобы существующий мир представлялся справедливым и чтобы была надежда на изменение к лучшему, мы ищем во зле смысл. Мы ищем его в религии, в вере в прогресс и в политических идеологиях. Мы всеми способами пытаемся оправдать зло, чтобы смириться со страданиями, переполняющими мир. Суть моей позиции заключается в том, что зло невозможно и нельзя оправдать и что всякое примирение со страданиями, переполняющими мир, ошибочно. Если мы оглянемся на наше недавнее прошлое, на столетие, которое мы только-только оставили позади, то не найдем смысла в бесчисленных трагедиях, невозможно оправдать их ни божественным провидением, ни направляющей силой истории.
Больше всего нас притягивает мнимая непостижимость зла. Непонятное притягивает, но и отталкивает. Называя зло непонятным, я имею в виду его своего рода непроницаемость. Жорж Бернанос пишет: «Мир зла находится за пределами досягаемости мысли»[45 — Bernanos: Underet i de tomme bender, s. 96]. Не думаю, что это утверждение соответствует действительности. Во-первых, я как философ ставлю себе целью понять, и поэтому предполагаю, что тема, за которую я берусь, доступна для понимания. Во-вторых,я не вижу причин считать феномен столь исключительным, что его невозможно понять. То, что я верю в возможность понять этот феномен, разумеется, не означает, что мне это удастся. Раймонд Гаита утверждает: «Добро и зло мистичны по своей сути, что является причиной того, что никакие метафизические или религиозные толкования не проникают в их тайну»[46 — Geita: A Common Humanity, s. 39.]. Я сомневаюсь, что «мистичный» — подходящее слово, поскольку оно предполагает особую глубину, которая доступна только определенного рода знаниям, как правило, интуитивным. Но разве зло не открывается любому непосредственно? Мы видим зло в форме преследований, голода, пыток, убийств и т.д. Однако мы предполагаем глубину, поскольку ищем смысл, отсутствующий во множестве проявлений зла.
Цель этой книги не заключается в том, чтобы «идти вглубь», чтобы найти корень всякого зла. Скорее я пытался держаться как можно ближе к поверхности, как можно ближе к явлениям в их непосредственном проявлении. Если я хочу понять зло, то должен начать с поверхности, с того зла, о котором знаю по опыту. Поль Рикёр утверждает, что цена, которую необходимо заплатить за ясность демифологизированной идеи — это утрата глубины[47 — Ricoeur: The Conflict of Interpretations, s. 303.]. Одна лишь поверхность ставит такие серьезные задачи, что «идти вглубь» было бы слишком поспешным решением. Зло манит изучить «глубину», поскольку воспринимается трансцендирующим. Оно выходит за рамки, нарушает правила и уходит от контроля. Эммануэль Левинас описывает зло как то, что мы не можем включить в наше понимание мира, то,что не соответствует нашему представлению о мире как о целостности и что всегда пребывает вне, — радикальное Другое[48 — Levinas: Of God Who Comes to Mind, s. 128.]. Августин описывал отношение ко :шу как «запутанные, беспорядочные извивы», «темноту невежества», и как «пучину заблуждения»[49 — Augustin: Bekjennelser, s. 43, 58, 125.]. Зло выступает как нечто хаотичное, неподдающееся пониманию. Возможно, именно этот опыт лежит в основе многих теорий лишенности, в которых зло трактуется как отсутствие или недостаток блага. Подобная теория на первый взгляд объясняет неопределимость зла, поскольку из нее следует, что нет ничего, что можно было бы понять. Попытаться постичь зло значило бы тогда, говоря буквально, то же, что и цепляться за пустоту. Недостатком теории лишенности является то, что она не распространяется на многогранный опыт зла, который вмещает в себя также и фактор позитивности, т.е. того, что дано, а не только того, чего не хватает.
Мы можем узнать зло, даже не будучи вооруженными теорией о благе. Зло — неизбежная данность, составляющая мира. Оно дано прежде всякого философского размышления, в опыте, который побудил к такому размышлению. В этом контексте философию можно понимать как размышление над уже имеющимся взглядом или опытом[50 — Jf. Ricoeur: Fallible Man, s. 4.]. Философия питает себя и подтверждает свое право на существование тем, что уже стало понятным. С методологической точки зрения этот аспект является решающим, поскольку предполагает, что философское рассуждение, чтобы сохранить обоснованность, должно считаться с дофилософской данностью. С одной стороны, зло абстрактно и неосязаемо, с другой стороны, оно конкретно и ощутимо. Дети, подвергающиеся издевательствам, бомба, убивающая невинных, народ, который вырезают, — все это самые что ни на есть конкретные события. Однако когда мы пытаемся понять зло, которое стоит за этими событиями, мы все больше вязнем в абстракциях, становящихся все менее осязаемыми. Опасность в том, что мы, погружаясь в эти абстракции, упускаем из виду конкретное зло, которое побудило к размышлению. Большинство толкований зла сводятся к его отрицанию. Это четко прослеживается в бесчисленных теодицеях, которые составляют львиную долю литературы, посвященной проблеме зла. Основную задачу этой книги можно сформулировать как сохранение конкретного зла в качестве главного объекта изучения, я пытался написать относительно предметную работу о зле.
В какой-то степени книгу можно считать феноменологией зла, учением о проявлениях зла. Направление рассуждений феноменолога Мартина Хайдеггера, затрагивающих проблематику зла, тем не менее почти противоположно моему подходу. Хайдеггер, прежде всею, представляет зло как онтологическую, а не нравственную и политическую проблему[51 — В трудах Хайдеггера нельзя найти единой, систематично оформленной позиции относительно проблематики зла, однако он вновь и вновь возвращается к постановке проблемы. Единственной подробной тематической подборкой суждений Хайдегтера о проблематике зла, насколько мне известно, является Irienborn: Der Ingrimm des Aufruhrs: Heidegger und das Problem des Bosen. Эту работу отличает однобокость, что так характерно для литературы, посвященной Хайдегтеру, и не