основополагающие различия между местью и наказанием, мотивированным справедливостью: 1) наказание — это возмездие за совершенное зло, в то время как месть может опираться на нанесенный вред, 2) наказание ограничивает возмездие, в то время как месть не следует никаким ограничениям и имеет тенденцию к эскалации, 3) мщение — это личное, в то время как приводящий наказание в исполнение не имеет да и не должен иметь никаких личных мотивов и связей и 4) месть предполагает радость при виде страданий другого, т.е. месть включает в себя эмоциональный аспект, которого (в идеале) лишено наказание. Следует заметить, что не всегда получается легко различать месть и наказание, однако это не повод для того, чтобы перестать отделять одно от другого. Вероятно, никто так радикально не формулировал позицию возмездия, как Гегель. Согласно теории наказания Гегеля, наказание за преступление должно быть мотивировано исключительно фактом нарушения закона, а возможные благоприятные следствия ( к примеру, превентивное действие )совершенно случайны и безотносительны легитимации наказания. (Grundlinien der Philosophie des Rechts, §99f) Гегель высказывается довольно смело, утверждая, что преступник хочет быть наказан, поскольку, нарушая права другого, он соглашается на то, что его собственные права будут нарушены в соответствующей степени. Наказание — это отрицание отрицанием. Отрицательное действие, которому подвергается преступник, отменяет отрицательное действие преступника. В идеале это должно привести к отмене преступления, к тому, что преступник воссоединится с этической субстанцией.
403
Пророк Михей 4:3
404
Пророк Иоиль 3:15.
405
Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 696.
406
См. особенно: Евангелие от Матфея 5:39: «А я говорю вам: не противиться злому». См. также Послание Павла к Римлянам 12:21.
407
См. особенно: Псалтирь 37.
408
Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 697.
409
Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 645.
410
Arendt: Crises of the Republic, s. 177. Арендт четко разделяет власть как силу и насилие. Власть как сила предполагает поддержку населения, в то время как насилие может обойтись и без таковой. «Крайняя форма власти как силы — это Все-против-одного, крайняя форма насилия — это Один-против-всех». (Ibid. S. 141.) Согласно Арендт, власть как сила, по определению, принадлежит группе, в то время как насилие исходит от отдельного индивида. Она признает, что обычно они взаимосвязаны, однако настаивает на их разделении, поскольку ключевым является то, какова власть как сила, стоящая за насилием в каждом конкретном случае, (ibid. S. 146.) Нет государства, управляемого только насилием, и даже тоталитарные страны нуждаются в опоре на власть как силу в форме армии, тайной полиции, информаторов и т.п. (ibid. S. 149) Решающим в вопросе политического насилия является то, что насилие законно опирается на власть как силу. Можно сказать, что между силой власти и масштабом насилия существует обратная зависимость. Это подтверждает террор 30-х годов в Советском Союзе. Членам Центрального комитета было ясно, что население не поддерживает их так, как им того хотелось, и они заключили из этого, что угроза исходит отовсюду. Режим, при котором арестовывают безобидных людей — к примеру, некоторых студентов из маленького, провинциальною городки, — не надежен. Подобные действия обусловлены молчаливым признанием того, что власть слаба, что режим не пользуется достаточной поддержкой населения в целом. Тогда прибегают к насилию, которое компенсирует слабость власти. Однако недостаточная поддержка — это не то же самое, что организованная, внутренняя оппозиция. Несмотря на слабость власти, нет оснований считать, что после 1932 года существовало организованное, внутреннее сопротивление. (Getty и Naumov: The Road to Terror, s. 574) Даже при отсутствии угрозы со стороны внутреннего врага, большевики все время чувствовали нарастающую опасность, и все те чистки являлись для них «защитой». Если бы большевики следовали хотя бы умеренному использованию насилия, о котором говорит Макиавелли: «Жестокость применена хорошо в тех случаях — если позволительно дурное называть хорошим, — когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плохо применена в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже». (Макиавелли. Государь. Перевод: Муравьевой Г. Пикколо Макиавелли Сочинения. СПб., «Кристалл», 1998. С. 71.) Насилие тоталитаризма — это почти всегда «плохое применение». К сожалению, оно идет вразрез с принципами реальной политики Макиавелли. Большевики стали именно «жертвой собственного страха» (Machiavelli: Fyrsten, s. 88). Макиавелли подчеркивает, что правитель не должен «колебаться и прибегнуть ко злу, если того требуют обстоятельства» (Ibid. S. 93), однако учиненное большевиками насилие никак не согласовывалось с действительными обстоятельствами. Все же с позиции Арендт, теория Макиавелли также не однозначна. Желательно, чтобы насилие как можно в большей степени опиралось на власть, поскольку это минимизирует распространение насилия. Чем слабее власть, тем значительнее становится тенденция к росту насилия, а увеличение насилия еще больше подрывает власть, направляя процесс к террору в чистом виде. Режим террора — это отсутствие подлинной власти, он держится почти исключительно за счет насилия. Насилие не добавляет власти и даже может ее разрушить: «Насилие может уничтожить власть; оно не способно создавать власть» (Arendt: Crises of the Republic, s. 15 5; Vita activa, s. 208). При терроре насилие обретает некую самоценность — оно перестает быть просто средством, в качестве которого оно используется режимами с крепкой властью. Арендт делает вывод, что насилие не укрепляет власть, а, как правило, приводит к еще большему насилию.
411
Начиная с Первой мировой войны в войнах гибнет больше мирного населения, нежели солдат. По данным ЮНИСЕФ 90% убитых во время войны с 1945 года были гражданскими, а по прогнозам на одного убитого солдата будет приходиться 100 убитых гражданских. (Seifert: «The Second Front».) Исходя из этого, война, прежде всего, разыгрывается не между солдатами, а скорее между солдатами и мирным населением. Это, вероятно, поможет объяснить огромное количество изнасилований во время войны. (Источником следующих сведений об изнасилованиях во время войны в основном является Seifert: ibid.) В Боснии было изнасиловано около 60000 женщин. Этим занимались не только сербы, все стороны, воевавшие в Югославии — сербы, хорваты, мусульмане, — изнасилование было для них обычным делом. В СМИ эти изнасилования преподносились как нечто неслыханное, однако их надо было бы скорее обозначить как обычную военную практику. Вот некоторые цифры: когда японцы заняли Нанкин в 1937 году, было изнасиловано около 20000 женщин, а в Корее во время Второй мировой войны более 100000 женщин было увезено японцами и послано в лагеря, где их насиловали и подвергали другим надругательствам. Около 200000 женщин было изнасиловано в Бангладеш в 1971 году. Только в Берлине и его окрестностях, когда русские заняли город в 1945 году, были изнасилованы сотни тысяч, возможно около миллиона женщин. Около 5000 женщин было изнасиловано иракскими оккупантами в Кувейте. Изнасилование — это не исключительное явление, скорее его надо расценивать как характерное проявление войны. Карл фон Клаузевиц подчеркивает, что непосредственной целью вторжения является не захват страны, не разгром армии противника, а нанесение глобального ущерба (Clausewitz: On War, s. 127f) Война это не столько уничтожение армии, сколько уничтожение культуры. (Scarry: The Body in Pain, s. 61). Беспредельное надругательство над женщинами соответствует такой стратегии, поскольку в военное время именно женщина объединяет семьи и общество. Массированное посягательство на женщин расшатывает общество в целом и ведет к его распаду. Рут Сейферт пишет: «Надругательство над женщинами общества, культуры или нации можно понимать — и понимается — как символическое надругательство над телом этого общества» (Seifert: «The Second Front», s. 150). Изнасилование является способом «замарать» культуру — эта стратегия поддерживалась сербами в Боснии и русскими, когда они достигли Берлина в 1945 году. В Югославии были открыты собственные лагеря изнасилований, которые получали логистическую и экономическую поддержку от боснийских и сербских властей, что ясно показывает, что все эти действия были инициированы государством, и речь не идет об отдельных остервеневших солдатах, как это обычно изображается, когда дело касается изнасилований в военное время. Обычный сценарий действий при захвате города вооруженными силами, который особенно ясно наблюдался в Боснии, это, во-первых, уничтожение культурного наследия, к примеру, памятников истории, церквей, мечетей — что запрещено 53 статьей Дополнительного протокола 1977 года к Женевским конвенциям — арест, а зачастую и казнь интеллигенции, к примеру, священников и учителей, которые также являются апологетами данной культуры, и затем подвергают женщин сексуальному насилию. Изнасилование является преступлением против человечности, если совершается в значительной степени по политическим мотивам. Раннее этому не уделялось должного внимания, и переломным моментом стал Военный трибунал в Гааге, где 22 февраля 2001 года три боснийских серба были признаны виновными в преступлении против человечности за систематическое сексуальное насилие, в числе их жертв была двенадцатилетняя девочка В момент написания книги женщина хуту, одна из министров правительства Руанды, также обвинена в преступлениях, связанных с сексуальным насилием, поскольку она ответственна за командование войсками, совершавшими массовые изнасилования женщин тутси.
412
Военные юристы оценивали каждую мишень (Ignatieff: Virtual War, s. 197-201.). Ошибки имели место -бомбардировка посольства Китая, поезд с мирными жителями, охрана беженцев, сербский дом для престарелых и т.д. — однако, по сути, можно говорить о том, что НАТО сделала все возможное, чтобы определить легитимные и нелегитимные мишени. Некоторые мишени, такие, как телестанция в Белграде, где было убито 10-15 гражданских лиц, находятся в пограничной зоне, правда, эта телестанция использовалась также в военных целях и, следовательно, может считаться легитимной мишенью. Более сомнительно, что сама бомбардировка с большой высоты — стратегия, используемая США во всех без исключения войнах прошлого столетия, в которых эта страна участвовала, — легитимна, ведь она предполагает значительные потери среди мирного населения.
413
Очевидно, что пункт 1.3 не был выполнен, поскольку страны НАТО и многие другие отказались признать факт начавшейся войны, однако этот пункт, вероятно, не столь важен, как остальные. 1.1 и 1.5, вероятно, можно считать выполненными, поскольку члены НАТО, судя по всему,имели справедливое основание, а именно защиту мирных косовских албанцев и охранение края, и считали, что бомбардировка будет способствовать реализации поставленных целей. Тем не менее очевидно, что можно обсуждать в какой мере был выполнен пункт 1.1. Поведение сербов в Косове до начала бомбардировок являлось очевидным нарушением принятых международным сообществом правил того, как государство может поступать со своими гражданами, однако вопрос в том, было ли оно столь велико, чтобы вооруженная интервенция могла считаться легитимной. Относительно пункта 1.5 можно сказать, что вопрос правильности продолжения бомбардировок является спорным, ведь довольно быстро стало понятно, что они мало или даже вовсе не могут помешать дискриминации косовских албанцев. Пункт 1.4, по всей вероятности, не был