ничего не съели и пока еще ни в чем невиновны… Если они на земле тоже ужасно страдают, то уж, конечно, за отцов своих, наказаны за отцов своих, съевших яблоко, — но ведь это рассуждение из другого мира, сердцу же человеческому здесь на земле непонятное. Нельзя страдать неповинному за другого, да еще такому неповинному?[81 — Достоевский Ф.М. Братья Карамазовы. М.:, Эксмо-пресс 2002, с. 244-245 IV.]
Затем Иван приводит несколько конкретных примеров, взятых Достоевским из реальной жизни:
В самом деле, иногда выражаются о «зверской» жестокости человека, но это страшно несправедливо и обидно для зверей: зверь никогда не может быть так жесток, как человек, так артистически, так художественно жесток. Тигр просто грызет, рвет и только это и умеет. Ему и в голову не вошло бы прибивать людей за уши на ночь гвоздями, если б он даже и мог это сделать. Эти турки между прочим с сладострастием мучили и детей, начиная с вырезания их кинжалом из чрева матери, до бросания вверх грудных младенцев и подхватывания их на штык в глазах матерей. На глазах-то матерей и составляло главную сладость. Но вот, однако, одна меня сильно заинтересовавшая картинка. Представь: грудной младенчик на руках трепещущей матери, кругом вошедшие турки. У них затеялась веселая штучка: они ласкают младенца, смеются, чтоб его рассмешить^ им удается, младенец рассмеялся. В эту минуту турок наводит на него пистолет в четырех вершках расстояния от его лица. Мальчик радостно хохочет, тянется ручонками, чтоб схватить пистолет, и вдруг артист спускает курок прямо ему в лицо и раздробляет ему головку.[82 — Там же. С. 245-246IV.]
На вопрос своего брата Алеши о том, к чему он все это говорит, Иван ответил, что «если дьявол не существует и, стало быть, создал его человек, то создал он его по своему образу и подобию», Пожалуй, самый вопиющий случай, который привел Иван, имел место в одном из русских поместий, где маленький восьмилетний мальчик ушиб камнем лапу одной из собак генерала помещика. Генерал приказал схватить мальчишку и бросить его на ночь в кутузку:
Выводят мальчика из кутузки. Мрачный, холодный, туманный осенний день, знатный для охоты, Мальчика генерал велит раздеть, ребеночка раздевают всего донага, он дрожит, обезумел от страха, не смеет пикнуть» «Гони его!» командует генерал, «беги, беги!» кричат ему псари, мальчик бежит… «Ату его!» — вопит генерал и бросает на него всю стаю борзых собак. Затравил в глазах матери, и псы растерзали ребенка в клочки![83 — Там же. С. 250.]
По мнению Ивана, подобное никоим образом не может быть просто объяснено и оправдано существующим в мире божественным порядком. Бог морально ответственен за создание мира, где творится такое зло. Именно поэтому, не приняв божественную мораль, Иван отворачивается от Бога. Иван просит и Алешу представить себя в следующей ситуации: «Представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице… и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!»[84 — Там же. С. 253.] Алеша вынужден признать, что никогда бы этого не сделал. Мораль Бога такова, что ее отверг даже истинно верующий Алеша. Таким образом, она как будто потерпела поражение.
В следующей части «Братьев Карамазовых», описывая житие старца Зосимы, Достоевский делает попытку доказать ложность мировоззрения Ивана, но, пожалуй, немногие согласятся с тем, что попытка эта увенчалась успехом — слишком сильными аргументами автор снабдил своего героя. Тем не менее существует целый ряд теорий, имеющих своей целью показать, что присутствие в мире страданий вполне согласуется с понятием о добром и всемогущем Боге. Эти теории представляют не только идейно-исторический интерес, они и сегодня активно используются современными мыслителями, правда, порой подменяющими «Бога» другими величинами, к примеру «Историей». Мое отношение к подобным теориям крайне негативнo, поскольку всю теологию зла я считаю неверно выбранным направлением, уводящим от понимания реальных проблем, которые зло перед нами ставит.
Термин «теодицея», введенный Лейбницем, состоит из двух греческих слов teos — Бог и dike — справедливость. Теодицея — это оправдание Бога, обоснование его справедливости. Теодицею связывают с христианством, однако большинство аргументов можно найти уже в греческой, дохристианской философии. Основная мысль содержится в работе, приписываемой Гераклиту, где говорится, что для Бога весь мир суть красота, благо и справедливость, но человек, по своему собственному разумению, противопоставляет благо и несправедливость[85 — Herklit: Fragment, В102.]. Основным постулатом для всех последующих теодицей является ограниченность человеческого понимания, в котором многое предстает как зло и несправедливость, тогда как все это — взятое в отдельности или в совокупности -с точки зрения Бога есть благо. Свобода выбора — довод, объясняющий зло как проявление свободной воли человека — присутствует уже в сочинениях Платона[86 — Platon: Staten, 617е.] , там же можно найти и утверждение, что этот мир -наилучший из всех возможных[87 — Platon: Timaios, 29-30.], а понятие privatio, описывающее зло как не-сущее, отсутствие, лишенность — впервые четко сформулировано Плотином, хотя эта мысль фрагментарно намечена у Платона. Дополнительная сложность в исследовании этих учений возникает в связи с отсутствием в античной Греции понятия зла как такового, и с переносом в них более позднего определения. Конечно, этот перенос не прошел без некоторого искажения, однако, говоря об истории формирования понятия, нельзя не затронуть эти учения, тем более что именно античные мыслители в значительной мере определили ход дальнейшего развития теории зла.
Теодицея лишенности
Впервые теория лишенности систематизирована в трудах представителя неоплатонизма — Плотина В связи с этим, прежде всего, стоит упомянуть восьмую книгу первой Эннеады: «О природе и источнике зла»[93 — В норвежском переводе этот труд см. в Jansen: Plotin: Innledning og oversatte tekster.] Согласно Плотину, первоначало, превышающее всё сущее и мыслимое и предшествующее ему, есть Единое. Оно неопределенно и непознаваемо, лишено качества и недоступно никакому исчислению, не движение и не покой, оно вне времени и пространства. Сотворение происходит, когда Единое «изливается» за собственные пределы, как солнце изливает из себя лучи. Это истечение называется эманация, именно эманация создает множество сущностей, от высших — духовных, до низших — материальных. Исходная точка — Единое, есть благо, однако чем сильнее сущность отдалена от него, тем ближе она к злу, таким образом, материя являет собой непосредственное зло. Наличие в мире зла может показаться нелогичным, ведь все сущее создано благодаря эманациям блага. Объясняется это тем, что зло есть не-сущее. Зло — это просто-напросто отсутствие блага[94 — Ibid. S. 162ff.]. Это отсутствие неминуемо, поскольку эманация обязательно должна достигнуть «последней ступени», а эта «последняя ступень», то есть материя, не содержит в себе блага[95 — Ibid. S. 168f.]. В ответ сетующим на существование в мире зла, Плотин указывает на то, что этот лучший из возможных миров неизбежно должен заключать в себе различное зло, которое есть отсутствие блага и, следовательно, не может существовать отдельно. Мир по необходимости содержит в себе разной степени несовершенства.
Августин, развивая теорию лишенности[96 — Пытаясь разобраться в проблематике зла, Августин поначалу обращается к манихейству. Согласно манихейству, добро и зло присутствуют в мире как равные первоначальные силы, находящиеся в вечном противоборстве друг с другом. Утверждение, что в каждом человеке есть две материальные души, характерно для детерминизма и материализма. Светлая душа человека от природы добра, темная душа от природы зла. Поведение человека — это просто-напросто механический результат взаимодействия двух противоборствующих сил души. Однако, приняв христианство, Августин отходит от манихейства.], повторяет, что зло — это только отсутствие блага и поэтому не есть ни сущность, ни реальность[97 — Augustin: Bekjennelser, s. 52.]. Однако Августин уже не определяет материю как зло[98 — См. Augustin: The Nature of the Good, kap. 17f., в The Essential Augustine, s. 49.]. Природа не может быть источником зла[99 — Augustin: City of God, книга XI. 22.]. Она суть благо, и лишь из ее искажения может возникнуть зло[100 — Augustin: The Nature of the Good, kap. 4.]. Фома Аквинский, перенявший эту теорию, писал: «Зло, будучи противоположностью блага, не обладает ни совершенством, ни бытием. Таким образом, термин «зло» обозначает лишь некоторое отсутствие блага и бытия»[101 — Aquinas: Orden og mystemium, s. 49.]. Фома Аквинский дает еще одно определение зла — «недостаток совершенства»[102 — Ibid. S. 50.]. Далее он пишет: если бы злодеяние имело место в бытии, то в действительности являлось бы благом, исходящим от Бога[103 — Ibid. S. 49.]. Не всякое отсутствие понимается Фомой Аквинским как зло: то, что зовется злом, сводится к отсутствию в субстанции сущего некоторого качества, которым это сущее должно обладать по природе. Когда он констатирует, что человек не имеет крыльев, то не называет это злом, поскольку человеческая природа не подразумевает обладание крыльями. Напротив, отсутствие крыльев у птицы является злом, поскольку этим качеством она должна обладать по природе. Неприятие человеком своего Богом данного естества есть зло, и человек, согласно Фоме Аквинскому, не оправдав возложенных на него Господом надежд, избрал для себя быть чем-то меньшим.
Существует немало разновидностей теории лишенности[104 — Псевдо-Дионисий, возможно, дал самую радикальную трактовку теории в On the Divine Names. Он писал, что зло — не бытие, не от бытия и не в бытии — одним словом, зло не суть есть. Зло, согласно Псевдо-Дионисию, можно описать только через отрицание как не-бытие, не-красивое, не-жизнь, не-разум и т.д. Едва ли можно найти более радикальное толкование теории лишенности, чем в трудах Псевдо-Дионисия.], которая и в наши дни находит своих сторонников[105 — РалфУолдо Эмерсон, например, все еще поддерживает теорию лишенности, как это видно из доклада 1838 года («An Address», в The Essential Writings of Ralph Waldo Emerson, s. 65), однако к этому моменту она почти утратила свою значимость. Эмерсон придерживается классической аргументации, ссылаясь на то, что нечестивый сам себя уничтожает, — это и есть наказание за зло. (Эта мысль о справедливом возмездии развивается Эмерсоном в «Compensation», в The Essential Writings of Ralph Waldo Emerson, s. 154-71.) И в более позднем периоде встречаются мыслители, которые обращаются к теории лишенности. Симона Вейль описывает ад как «ничто, притязающее и создающее иллюзию бытия» (Gravity and Grace, s. 73). Мэри Мидгли в книге Wickedness основывает свои рассуждения о зле на стопроцентном постулате лишенности, описывая зло как полное отсутствие, не имеющее собственной позитивности.], однако проблематика зла