уже не является для них главенствующей. В теории лишенности рассматривается исключительно онтологический статус зла, вследствие этого она не имеет никакой логической связи с теориями, которые пытаются дать ответ на вопрос, блага ли целостность, ведь масштабность значимых отсутствий может привести к тому, что целостность станет злом. Теория лишенности логически не соотносится с проблемой вины. Несмотря на то, что зло понимается как отсутствие блага, данное отсутствие может быть понято как преднамеренное, добровольное устранение блага со стороны Бога. Августин и Фома Аквинский объясняют это тем, что человек избрал для себя недостаточное совершенство, удаление от Бога. Однако этот аргумент может быть обращен против самого Бога: Бог сделал выбор в пользу создания несовершенного мира, поэтому несет за это ответственность. Можно возразить, что в процессе сотворения мира недостаточность неминуема, неизбежна. Но это возражение опять наталкивается на утверждение, что создание со столь значимой недостаточностью не должно было бы вообще появиться — таким образом, сотворение этого мира можно назвать фатальной ошибкой Господа, ошибкой, за которую расплачиваются люди. Аргумент лишенности не доказывает доброту и всемогущество Бога. Этот довод зиждется на том постулате, что все, сотворенное Богом, — благо и нельзя осуждать Бога за то, чего он не создавал. Однако добрый, всемогущий Бог должен быть в равной степени ответственен как за позитивное бытие, так и за отсутствие.
Я могу согласиться с теоретиками лишенности в том, что касается взгляда на зло как на не-сущее, если понимать под сущим некий предмет. Я рассматриваю зло как качество чего-либо, свойство, не обладающее отдельным бытием. Мои возражения адресованы скорее радикальному пониманию лишенности, граничащему с отрицанием очевидного. С феноменологической точки зрения зло наделено позитивной действительностью. Страдание — это не просто отсутствие наслаждения, но отдельная реальность. С позиции онтологии причины страдания скрыты в ограниченности человека, в нехватке совершенства в мире и т.д. Вопрос в том, насколько эта фундаментальная онтологическая основа способствует раскрытию сути явлений. На мой взгляд, нисколько не способствует. В лучшем случае теория лишенности далека от понимания этих феноменов, а в худшем она их попросту отметает.
Теодицея свободной воли
Впервые теодицея свободной воли была сформулирована Платоном. В книге II «Государства» он пишет, что Бог неповинен во зле, причины которого надо искать в другом[106 — Platon: Staten, 397 с]. В книге X Платон добавляет, что не Бог, а выбирающий ответственен за зло[107 — Ibid. 617с.]. Кроме того, утверждение Платона подкрепляется свидетельством людского прагматизма, оправдывающего свои злодеяния тем, что и боги также допускали чудовищную несправедливость по отношению к людям и другим богам[108 — Ibid. 391с, 619с.].
Августин, продолжая эту мысль, пишет, что злодеяния берут начало в злой воле, которая, однако, сама не имеет первопричины[109 — Augustln: City of God, bok XII. 6.]. «Я спрашивал, что же такое греховность, и нашел не субстанцию: это извращенная воля, от высшей субстанции, от Тебя, Бога, обратившаяся к низшему, отбросившая прочь «внутреннее свое» и крепнущая во внешнем»[110 — Августин. Исповедь. M: Ренессанс 1991, пер. М.Е. Ссргсснко. С. 183.]. Злом не является то, к чему обратилась воля, зло есть ее направленность прочь от Бога. Если воля направлена на что-либо низменное, она становится злой. Это происходит не потому, что она обращается к чему-либо злому, ведь она просто обращается к менее благому -таким образом, зло есть как таковой импульс воли[111 — Augustin: City of God, bok XII. 6.].
Ответ на вопрос о природе такого поведения людей можно найти в догмате первородного греха[112 — В своих рассуждениях о первородном грехе Августин опирается на Послание Павла к Римлянам 5:12, однако сегодня все сходятся во мнении, что речь идет об ошибочном переводе, искажении оригинального греческого текста. «Посему, как одним человеком грех вошел в мир, и грехом смерть, так и смерть перешла во всех человеков, потому что в нем все согрешили».]. Этот догмат частично объясняет зло, возвращая нас к моральному злу, совершенному нашими прародителями Адамом и Евой, не повиновавшихся Богу. Однако и этот постулат можно оспорить. К примеру, тем, что человек познал разницу между добром и злом после того, как сделал выбор и вкусил плод с запретного древа познания: «И сказал Господь Бог: вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло»[113 — Моисей, книга первая 3:22.]. Необходимо знать заранее о том, что выбираешь, в этом суть свободного выбора — условия должны быть известны. Следовательно, нельзя говорить о выборе человека в пользу зла, поскольку он не имел о нем ни малейшего представления. В действительности само ослушание дало необходимое для понимания греховности знание, поэтому в данном случае не может идти речи о совершенно свободном выборе. Кроме того, трудно себе представить, что грех может наследоваться. Можно унаследовать физический недостаток, например слабое сердце, но не моральное зло, которое зиждется на личном выборе каждого конкретного человека. Позиция «как преступлением одного всем человекам осуждение»[114 — Послание святого апостола Павла к Римлянам 5:18.] не имеет никакого рационального основания. Правда, находятся люди, пытающиеся защитить понятие о первородном грехе, однако едва ли это возможно сделать на основании какого-либо рационального подхода.
Моральное зло, по Фоме Аквинскому, безоговорочно приписывается свободной воле человека. Из этого следует, что мир был бы лучше, не имей человек этого дара, однако Фома Аквинский утверждает, что мир, где человек лишен возможности грешить, был бы не совершенен[115 — Aquinas: Orden ogmysterium, s. 55.119 Ibid. S. 53.]. Заметим, что лишь возможность прегрешения, а вовсе не реальные грехи является необходимой составляющей совершенного мира, поэтому человек несет ответственность за содеянное зло. Фома Аквинский связывает это с тем, что Бог способен преобразовать людские злодеяния во благо. Однако если зло всегда несет за собой позитивные последствия, возникает вопрос, зачем человеку избегать греха — почему бы просто-напросто не творить больше зла, чтобы таким образом привнести в целом больше блага? Поднимая этот вопрос, Фома Аквинский никак его не разрешает, а просто констатирует, что люди не должны творить зло[116 — Ibid. S. 53.].
Ричард Суинборн утверждает, что у милостивого Бога были причины, создавая мир, даровать людям свободу выбора и ответственность друг за друга, даже несмотря на то, что это почти наверняка привело бы к злодеяниям, тем не менее такой мир все же содержит великое благо[117 — Swinburne: The Existence of God, s. 200.]. Однако в Библии неоднократно говорится о том, что для Бога нет ничего невозможного[118 — Евангелие от Марка 10:27, Евангелие от Луки 1:37, Моисей, книга первая 18:14, Книга пророка Иеремии 32:17, 27, Книга Иова 42:2.]. Как замечает Джон Мэкки и другие, Бог мог бы попросту создать мир, в котором люди, будучи свободными, всегда выбирали бы добро[119 — Jf. Mackic: «Evil and Omnipotence».]. Понятие свободы не предполагает неминуемый выбор зла. Исходя из этого, Бога можно упрекнуть в том, что он не сотворил мир, в котором человек постоянно выбирал бы добро.
Иринейская теодицея
Эта теодицея была названа так в честь Иринея (130-202). В иринейской традиции зло может быть частично приписано Богу. Бог создал человека несовершенным и поместил его в мир, где есть добро и зло, дав ему возможность развиваться и достигать совершенства. Этот полный страданий и нелегких испытаний мир создан для того, чтобы заложенный в человеке потенциал мог быть реализован и привести человека к спасению. Это сильно расходится с точкой зрения Августина, согласно которой человек, по собственной воле избравший зло — так же как и падшие ангелы, — ответственен за все дурное, что есть в мире, Бог же в этом неповинен. По мнению Августина, человек, изначально совершенный, падая, теряет совершенство. По Иринею, человек несовершенен, но стремится к совершенству.
В 1819 году Джон Ките описывал этот мир как «the vale of soul-making», — долину, где формируются души. Основная мысль состоит в том, что мы находимся здесь, в мире, полном страданий, чтобы достигнуть зрелости и стать полноценными людьми. Он пишет: «Разве ты не видишь, что все препятствия и испытания, с которыми мы сталкиваемся в этой жизни, просто необходимы для воспитания рассудка и превращения его в душу?»[121 — John Keats: To George og Georglna Keate, February 14 to May 8,1819, s. 249.] Таким образом, страдания необходимы для формирования настоящей души[122 — Формулировка Китса стала девизом современной иренейской теологии, представителем которой является John Hick. См. Hick: Evil and the God of Love.]. Мне кажется, трактовку роли страдания в человеческой жизни, которую дает Симона Вейль, также можно назвать иренейской. Страдание в ее понимании предстает неким выходом, так как «И в безмерном зле присутствует Господь»[123 — Weil: Gravity and Grace, s. 72.] и помогает человеку усвоить, что он еще не попал в Рай[124 — Ibid. S. 131.]. В то же время она рассматривает страдание как форму наказания: «Мы должны принимать все невзгоды, постигающие нас, как противоядие от содеянного нами. Страдание, причиняемое не нами, а идущее извне, является истинным противоядием. Кроме того, этому страданию должно быть несправедливым. Если мы согрешили против справедливости, то мало просто получить по заслугам — мы должны выстрадать несправедливость»[125 — Ibid. S. 124.]. Несправедливость становится самой справедливостью. К каким только уловкам не прибегает Вейль, чтобы оправдать Бога: «Божья милость проявляется и во зле»[126 — Ibid. S. 200.]. Она полагает, что Бог справедлив, и всякое явление объясняет в соответствии с этой предпосылкой, в конечном счете, у нее не находится никаких других аргументов, кроме одного: «На все воля Божья»[127 — Ibid. S. 126f.]. Это, по сути, равносильно отказу от всякого рационального рассуждения. Обороты из разряда «справедливая несправедливость» нарушают законы осмысленной речи и уходят в область иррационального. Явления, способного опровергнуть утверждение Вейль о справедливости Бога, попросту не существует, так как любой феномен она систематически истолковывает как выражение божественной справедливости и милосердия. Вейль пытается показать значимость страдания, но при этом фальсифицирует его значение, рассматривая скорее как акт божественного милосердия. Несмотря на признание существования в мире безмерного страдания, страдания, которое, по мнению Вейль, не замечается классическими теодицеями, теория Вейль отрицает страдание, обесценивая его. Иренейская теодицея претендует быть той формой теодицеи, которая не меняет качество страдания, в действительности — ее сущность не такова[128 — Позднее Мэрилин Маккорд Адамc поддерживала близкий идеям Вейль взгляд на страдание как на мистическое единение с Богом, вне зависимости от того, признавал ли это сам страждущий или нет. (Adams: Horrendous Evils and the Goodness of God, особенно глава 8.)].
Всем известно, что беда может обрушиться на кого угодно, и зачастую