im tдglichen Brote
In dem nicht waltet der Himmel Wille
In dem der Mensch sich schied von Eurem Reich
Und vergaЯ Euren Namen
Ihr Vдter in Himmeln.

И все великое также Митрас-служения ожило с ними в его Душе и
представлялось ему как через внутреннюю гениальность. Много говорил он со
своей матерью о величии и глории (Glorie) древнего Иудаизма. Много говорил
он о том, что жило в древних Мистериях народов, как совместно сливались
отдельные Мистерии-служения Передней Азии и Южной Европы в этом
Митрас-служении. Но одновременно носил он в своей Душе страшное ощущение:
как мало-по-малу это служение изменялось и приходило под демонические
власти, которые он сам пережил приблизительно в своем двадцать четвертом
жизненном году. Пришло ему все в чувство, что он тогда пережил. И здесь
являлось ему древнее Заратустра-Учение как нечто, для чего люди сегодняшнего
времени не являются воспринимающими. И под этим впечатлением говорил он
своей матери второе значимое слово: Когда также обновленными стали бы все
древние Мистерии и культы и все то вливалось бы, что однажды было великим в
Мистериях Язычества, люди чтобы это внимать, не есть более здесь! Все это
есть бесполезно. И выходил бы я и возвещал бы людям то, что я как измененный
голос Батх-Кол слышал, делал бы я возвещение тайны, почему люди в своей
физической жизни не могут более жить в сообществе с Мистериями, или возвещал
бы я древнюю Солнце-мудрость Заратустры, сегодня не есть люди здесь, которые
это бы поняли. Сегодня все это в людях обернулось бы в демоническую
сущность, ибо это звучало бы так в человеческих Душах, что уши не есть
здесь, чтобы такое понимать! Люди прекратили мочь слышать то, что однажды
было возвещаемо и слышимо.

Ибо знал теперь Иисус из Назарета, что то, что он тогда слышал как
измененный голос Батх-Кол, который ему воззвал слова: „Аминь, царят
Лукавые» — было неким пра-древним святым учением, было некой все-царящей
молитвой в Мистериях, которой молились в Мистериях-местах, что сегодня было
забыто. Он знал теперь, что то, что ему было дано, было неким указанием на
древнюю Мистерию-мудрость, которая нашла на него, как он был отрешенным у
языческого алтаря. Но он видел одновременно и выразил это также в том
разговоре, что не существует никакая возможность это сегодня опять-таки
принести к пониманию.

И затем вел он этот разговор с матерью дальше и говорил о том, что он в
кругу Ессеев принял в себя. Он говорил о красоте, величии и глории учения
Ессеев, вспоминая большую мягкость и кротость Ессеев. Затем сказал он третье
значимое слово, которое ему взошло в его визионарном разговоре с Буддой: Не
могут все-же все люди стать Ессееями! Как прав был все-же Хиллел, как он
говорил слова: Не обособляй себя от совокупности, но свершай и действуй в
совокупности, неси свою Любовь к твоим собратьям-людям (Nebenmenschen) ибо
когда ты есть один, что есть ты тогда? Так делают это, однако, Ессеи; они
обособляют себя, они оттягивают себя со своим святым жизне-поведением назад
и приносят через это несчастье над другими людьми. Ибо люди должны через это
быть несчастными, что они себя от них обособляют. — И затем сказал он матери
значимейшее слово, тем что он рассказал ей переживание, которое я вчера
оговаривал: Как я однажды после некого интимного, важнейшего разговора с
Ессееями уходил прочь, здесь увидел я у главных ворот, как Люцифер и Ариман
убегали оттуда. С того времени, дорогая мать, знаю я, что Ессеи через свой
способ жизни, через свое тайное учение сами себя от них защищают, так что
Люцифер и Ариман должны от их ворот убегать. Но они посылают через это
Люцифера и Аримана прочь от себя к другим людям. Ессеи становятся
счастливыми в своих Душах за счет других людей; он становятся счастливыми,
потому что они себя сами спасают от Люцифера и Аримана! Да, некая
возможность не существует, чтобы восходить туда, где объединяют себя с
Божественно-Духовным, но только отдельные могут это достигать за счет
большого множества-толпы. Он знал теперь: Ни Иудейским, ни Языческим
способом, ни Ессеевским способом не принести всеобщему человечеству
взаимосвязь с Божественно-Духовным миром.

Это слово вбивалось устрашающе в Душу любящей матери. Он был во время
этого целого разговора объединен с ней, как одно с ней. Целая Душа, целое Я
Иисуса из Назарета располагались в этих словах. И здесь хотел бы я
обратиться к некой тайне, которая имело место до Иоанново-Крещения в этом
разговоре с матерью: Нечто перешло из Иисуса к этой матери. Не только в
словах высвободилось в борьбе это все из его Души, но потому что он так
тесно был с ней объединен со своего двенадцатого года, перешла с его словами
его целая сущность к ней, и он стал теперь таким, что он как вышел из себя,
как если у него его Я ушло прочь. Мать, однако, имела некое новое Я, которое
погрузилось в нее. И после-исследуют, пытаются выведать, что здесь
произошло, то устанавливается следующее достопримечательное.

Целая страшная боль, страшное страдание Иисуса, которое высвободилось в
борьбе, излились в Душу матери и она чувствовала себя как одно с ним. Иисус,
однако, чувствовал, как если все, что с его двенадцатого года жило в нем,
ушло якобы прочь во время этого разговора. Чем больше он об этом говорил,
тем больше становилась мать наполненной всей мудростью, которая в нем жила.
И все переживания, которые с его двенадцатого года жили в нем, они оживали
теперь в Душе любящей матери! Но из него были они как исчезнувшими прочь; он
как вложил в Душу, в сердце матери то, что он сам пережил со своего
двенадцатого года. Через это превратилась Душа матери.

Как превращенной был он с того разговора, так превращенным, что братья
или сводные братья и другие родственники, которые были в его окружении,
получили мнение, он якобы потерял рассудок. Как жалко, говорили они, он знал
так много; он был ведь всегда очень молчаливым, теперь, однако, он полностью
сошел с ума, теперь он потерял рассудок! — Его рассматривали как некого
потерянного. Он действительно бродил также днями как сновидчески в доме
вокруг. Заратустра-Я было равно при том, чтобы покинуть это тело Иисуса из
Назарета и перейти в Духовный мир. И как последнее решение вырвалось из
него: Как через некое побуждение, как через некую необходимость гонимый,
двинулся он спустя несколько дней, как механически из дома прочь, к ему уже
известному Иоанну Крестителю, чтобы получить от него Крещение.

И тогда имело место событие, которое я часто описывал как
Иоанново-Крещение в Иордане: Христос-Существо погрузилось вниз в его тело.

Такими были процессы. Иисус был теперь проникнут Христос-Существом. С
того разговора со своей матерью отступило Я Заратустры и то, что было
прежде, что он был вплоть до к двенадцатому году, это было опять-таки здесь,
только выросшим, ставшим еще больше. И внутрь, в его тело, которое теперь
носило в себе только бесконечную глубину душевности, в чувство быть открытым
для бесконечных широт, погрузился Христос. Иисус был теперь проникнут
Христосом; мать, однако, получила также некое новое Я, которое погрузилось в
нее; она стала некой новой личностью.

Представляется Духовному исследователю следующее: В тот самый момент,
как это Крещение в Иордане свершилось, чувствовала также мать нечто, как
конец ее превращения. Она чувствовала — она была тогда в сорок пятом, в
сорок шестом жизненном году — она чувствовала себя как за один раз
проникнутой Душой той матери, которая была мать Иисус-мальчика, который в
своем двенадцатом году принял Заратустра-Я и которая умерла. Так, как
Христос-Дух снизошел на Иисуса из Назарета, так снизошел Дух другой матери,
которая тем временем пребывала в Духовном мире на сводную мать, с которой
Иисус имел тот разговор. Она чувствовала себя с тех пор как та юная мать,
которая однажды родила Лука-Иисус-мальчика.

Представим мы себе правильным способом то, что это есть за значимое
событие! Попытаемся мы это чувствовать, но также чувствовать, что теперь на
Земле жила совсем особая сущность: Христос-Существо в неком человеческом
теле, некое существо, которое еще не жило в неком человеческом теле, которое
прежде было только в Духовных царствах, которое прежде не имело