конституируется благодаря разделяемым
членами данной социальной общности смыслам.
Убеждения являются центральным ингредиентом властных
отношений и соображения рациональности обязательно
участвуют в общественной жизни. Интерес герменевтики
направлен прежде всего на символические и
нормативные конструкты, которые и формируют практическую
рациональность данных социальных агентов. Такой
подход включает также веру в то, что люди по природе своей
существа лингвистические и язык во многом
предопределяет характер общества, и формы существующей власти
в том числе. Напр., Арендт Ханна в работе «О насилии»
проводит мысль, что власть означает способность
человека действовать, но действовать совместно. Власть, по ее
мнению, никогда не является собственностью индивида,
а принадлежит группе и существует только до тех пор,
пока группа сохраняет свое единство. Люди — уникально
коммуникативные существа, и именно благодаря их
способности разделять с другими мысли и отношения
поддерживается их способность властвовать и подчиняться.
Для сторонников этой модели власть входит в систему
ценностей, которые конституируют идентичность,
равно как и возможности деятельности социальных агентов.
418
ВОЗВЫШЕННОЕ
«Материальные» аспекты властных отношений остались
по существу вне их интереса.
Структуралистская модель власти связана с именами
К. Маркса и Э. Дюркгейма. В ней отвергается
методологический индивидуализм, не принимается и чисто
нормативный подход. Власть в соответствии с этой моделью
обладает структурной объективностью, не признаваемой ни в
волюнтаристской, ни в герменевтической модели.
Структура власти делает возможным человеческое поведение и
одновременно ограничивает его. Она может иметь
нормативный характер, но она не сводится только к взглядам и
убеждениям людей.
Структурный подход определяет власть как способность
действовать. Социальные агенты обладают властью в силу
устойчивости отношений, в которых они участвуют. Она
обладает некоей «материальностью», поскольку следует
определенным структурным правилам, имеет собственные
ресурсы и отношения. В этом и заключается дуальный
характер структур: социальные структуры не существуют
независимо от деятельности и представлений людей о ней и
вместе с тем они выступают в роли материальных условий
деятельности. Это свойство структур возникает не просто
из отношений, напр., между капиталистом и рабочими, не
сводится к взглядам капиталиста на рабочих, а присуще
капитализму в целом. На него опираются участники
взаимодействий, реализуя определенные цели, в том числе и
властного характера.
Постмодернистская модель власти имеет множество
вариантов, начиная от М. Фуко и кончая современным
феминизмом. Отвергая индивидуализм и волюнтаризм,
теоретики-постмодернисты считают, что язык и символы являются
центральными элементами власти. С их точки зрения,
научный дискурс не обладает достаточной познавательной
достоверностью. Так, Фуко видит необходимость в том, чтобы
«подтолкнуть восстание порабощенного знания», которое
затемнено, если не дисквалифицировано, знанием
общепризнанным. В генеалогическом анализе власти он исходит
из того, что власть концентрируется не только в
политической сфере. Властные отношения встречаются повсюду:
в личных отношениях, в семье, в университете, в офисе, в
больнице, в культуре в целом. Асимметрия влияний,
заключающаяся в том, что А сильнее влияет на Б, чем Б на А,
говорит о том, что власть — это универсальное общественное
отношение. Поэтому задача политика — срывать маску с
власти, в особенности в тех областях жизни, где отношения
господства и подчинения не бросаются в глаза. Власть, по
Фуко, — это образование определенных структур или
дискурсов, имеющих как позитивное, так и негативное
измерение. Социальные агенты создаются благодаря тем властным
отношениям, в которых они участвуют, и какое бы
«сопротивление» этому ни оказывала власть, социальные агенты
всегда ограничиваются теми структурами, в которых они
появились.
Постмодернистские теоретики делают акцент на
локальном анализе «микро-власти». Любая глобальность или
тотальность в подходе к исследованию социальной власти
всегда предполагает тоталитарный дискурс. Кроме того,
именно локальное знание является
антиэпистемологическим. Опираясь на идеи Ф. Ницше, Фуко пытается он-
тологизировать господство в той или иной форме. Право
должно рассматриваться не с точки зрения легитимности
его установления, а с точки зрения порабощения, которое
оно провоцирует.
Ни одна из существующих моделей власти не дает о ней
целостного представления. Это и делает исследование власти
крайне сложным и противоречивым.
Лит.: ?ассел Б. Власть. — В кн.: Антология мировой
политической мысли, в 5 т., т. 2. М., 1997; Халипов В. Власть. Основы крато-
логии. М., 1995; Технология власти (Философско-политический
анализ). М., 1995; Иванов В. И., Матвиенко В. Я. и др. Технологии
политической власти. Зарубежный опыт. Киев, 1994.
Т. А. Алексеева
ВОЗВЫШЕННОЕ— одна из главных категорий
классической эстетики, характеризующая комплекс
неутилитарных взаимоотношений субъекта и объекта, как правило,
созерцательного характера, в результате которых субъект
испытывает сложное чувство восхищения, восторга,
благоговения и одновременно страха, ужаса, священного
трепета перед объектом, превосходящим возможности его
восприятия и понимания. При этом субъект переживает свою
глубинную онтологическую и энергетическую
сопричастность или самому «высокому» объекту, свое родство с ним,
или трансцендентному архетипу, духовным силам,
стоящим за ним; ощущает отсутствие угрозы реальной
опасности для себя, т. е. свою внутреннюю свободу и духовное
равноправие в системе взаимодействия несоизмеримых
величин, где он предстает бесконечно малой величиной.
В имплицитной эстетике (см. Эстетика) понятие
возвышенного появилось в греческой античности в связи с
понятием энтузиазма (божественного воодушевления, которое
приписывалось провидцам, поэтам, живописцам, или
восхождения к божественной идее прекрасного — у
платоников), а также в риториках, где оно означало один из стилей
речи — высокий, величественный, строгий. Эти идеи
подытожил в сер. 1 в. анонимный автор, вошедший в науку под
именем Псевдо-Лонгина, в трактате «О возвышенном».
Псевдо-Лонгин, характеризуя возвышенное (то u\j/oc) как
один из главных приемов художественно организованной
речи, делает акцент на его внесознательно-эмоциональ-
ном воздействии на слушателя, когда речь приводит его в
состояние восторга, изумления и «подобно удару грома,
ниспровергает все прочие доводы». Оратор для достижения
возвышенного должен не только искусно владеть всеми
техническими правилами составления фигур и оборотов речи,
но и субъективно быть предрасположенным к
возвышенным мыслям, суждениям, страстным переживаниям,
патетическому настрою.
В христианской средневековой эстетике проблема
возвышенного не ставилась на теоретическом уровне, но дух
возвышенного имплицитно пронизывал основные
составляющие культуры, достигая апогея в византийском и
древнерусском столичном искусстве (в живописи, архитектуре,
церковном пении), в храмовом богослужении, в
мистической практике монахов — в «эстетике аскетизма». В текстах
отцов Церкви, в церковной поэзии, агиографии, в
византийской и древнерусской иконописи трансцендентно-им-
манентный Бог предстает в качестве антиномического,
непостигаемо-постигаемого, неописуемо-описуемого
(«сверхсветлой тьмы» — Псевдо-Ареопагит) объекта
духовного созерцания, вызывающего у верующего переживание
возвышенного (ужаса и восторга, трепета и неописуемой
радости, «экстаза безмыслия» и т. п. состояний). Эстети-
419
ВОЗВЫШЕННОЕ
ческое сознание в византийско-православном ареале было
как бы промодулировано феноменом возвышенного,
поэтому на первый план в эстетике выдвинулись такие
категории, как образ, икона, символ, знак, выполняющие прежде
всего анагогическую (возводительную), т.е.
духовно-возвышающую функцию, а прекрасное было осмыслено как
символ божественной Красоты и путь к Богу. Искусство
и эстетическая сфера в Византии и средневековых
православных странах фактически функционировали в модусе
возвышенного. Восходящая к «Ареопагитикам» анаго-
гическая функция искусства была близка и многим
мыслителям западного средневековья. Так, аббат Сен-Дени
Суггерий (12 в.) прямо писал о том, что церковное
искусство способствовало его восхождению к Богу. Под знаком
возвышенного, сопряженного с причудливым, находилась
художественная культура и эстетика барокко, высоко
ценившая в художнике «божественное вдохновение» (furor
divinus). Во Франции нач. 18 в. возвышенное (le sublime)
понималось как высшая ступень красоты и означало
величие и изысканность.
В эксплицитной эстетике систематическое осмысление
возвышенного начинается с трактата Э. Бёрка
«Философское исследование о происхождении наших идей
возвышенного и прекрасного» (1757), в котором проводится
сравнительный анализ двух главных категорий эстетики на
основе изучения эмоционально-аффективного
воздействия соответствующих эстетических объектов. Бёрк
утверждал, что прекрасное и возвышенное имеют
противоположные природы. Если прекрасное основывается на
чувстве удовольствия, то возвышенное — на чувстве
неудовольствия. Объекты, их вызывающие, также во всем
противоположны. Возвышенные предметы «огромны по
своим размерам», шероховаты и небрежно отделаны,
угловаты, темны, мрачны и массивны, могут быть даже
зловонными. Поэтому возвышенное близко стоит к категории
безобразного («безобразие вполне совместимо с идеей
возвышенного», особенно если оно вызывает сильный страх).
Все, что возбуждает ужас в человеке, может, по Бёрку, быть
источником возвышенного.
Идеи английского мыслителя были активно восприняты
немецкими философами. М. Мендельсон в трактате «О
возвышенном и наивном в изящных искусствах» (1761) в
контексте своей теории восприятия определяет
возвышенное как нечто, вызывающее в созерцающем восторг,
восхищение, «сладкий трепет» и тем самым приводящее его к
постижению внезапно открывшегося совершенства. В
искусстве он различал два вида возвышенного: восхищение
изображенным предметом и восхищение самим
изображением предмета, даже достаточно заурядного, не
вызывающего удивления. С возвышенным первого вида он
связывал понятие наивного в искусстве, которое определял как
безыскусное выражение идеи или изображение предметов,
достойных восхищения. Непосредственность и наивность
изображения только усиливают, по мнению Мендельсона,
величие изображенного предмета.
На трактат Бёрка активно опирался и Кант в раннем
сочинении «Наблюдения над чувством прекрасного и
возвышенного» (1766) и в «Критике способности суждения»
(1790). Если в первом трактате он во многом следует за
Бёрком, то в «Критике» идет значительно дальше его.
Рассуждения о возвышенном Кант строит, постоянно
отталкиваясь от своей концепции прекрасного. Если понятие
прекрасного в природе связано прежде всего с формой
предмета, его упорядоченной ограниченностью, т.е.
касается его качества, то чувство возвышенного возбуждают,
как правило, предметы бесформенные, безграничные,
несоизмеримые с человеком, т.е. главный акцент
переносится на количество. Прекрасное «берется для изображения
неопределенного понятия рассудка, а возвышенное — для
изображения неопределенного понятия разума»
(Критика способности суждения, § 23). И то и другое доставляет
удовольствие субъекту, хотя и различное по характеру;
удовольствие от возвышенного — это особое антиномическое
удовольствие-неудовольствие, «негативное удовольствие».
Возвышенное нравится «в силу своего противодействия
интересу (внешних) чувств», в то время как прекрасное
нравится «без всякого интереса». Возвышенное «есть
предмет (природы), представление о котором побуждает душу
мыслить недосягаемость природы в качестве изображения
идей» (там же, § 29). Чувство возвышенного основывается,
т. о., на некой негативности, принципиальной
неадекватности и невозможности, т.е. приводит к ощущению транс-
цендентальности идей, стоящих за объектом
эстетического восприятия. Возвышенное возникает как моментальное
схватывание или шок от непосредственного узрения
невозможности чувственного представления этих идей при
максимальной иррациональной приближенности к ним в
самом акте восприятия; и оно есть то, «одна возможность
мысли о чем уже доказывает способность души,
превышающую всякий масштаб [внешних] чувств» (там же, § 25).
Одно из главных отличий основных категорий эстетики
Кант видит в том, что красота природы «заключает в своей
форме целесообразность», т.е. имеет онтологический
характер и «сама по себе составляет предмет удовольствия»;
объект же, вызывающий в нас чувство возвышенного, по
форме «может казаться нашей способности суждения
нецелесообразным, несоразмерным с нашей способностью
изображения», как бы насильственно навязанным
воображению (там же, § 23). Он не может быть назван в отличие от
прекрасного возвышенным в собственном смысле слова;
возвышенное «касается только идей разума», т.е. его центр
тяжести находится в субъекте, а не в объекте, как в случае
с прекрасным. «Основание для прекрасного в природе мы
должны искать вне нас, для возвышенного же — только
в нас и в образе мыслей, который вносит возвышенное в
представление о природе» (там же). Возвышенное
возникает при конфронтации опыта природы с опытом
свободы; это не эмпирически-индивидуальное, но субъективно-
всеобщее чувство. Кант различал два вида возвышенного:
математически возвышенное и динамически
возвышенное. Первый вид связан с идеей величины объекта,
увлекающей человеческое воображение в бесконечность. Второй
— с угрожающими силами природы (бушующий океан,
гроза с громом и молниями, действующий вулкан и т. п.),
когда человек созерцает их из безопасного места, ощущает
увеличение своей душевной силы в процессе созерцания
и получает удовольствие от осознания в себе
«способности сопротивления» им. Душа воспринимающего начинает
«ощущать возвышенность своего назначения по
сравнению с природой» (там же, § 28).
Идеи Канта конкретизировал, сместив некоторые
акценты, Шиллер в двух статьях «О возвышенном» (1793; 1801).
Возвышенное трактуется им как объект, «при
представлении которого наша чувственная природа ощущает свою
420
ВОЗВЫШЕННОЕ
ограниченность, разумная же природа — свое
превосходство, свою свободу от всяких ограничений; объект, перед
лицом которого мы, т. о., оказываемся в невыгодном
физическом положении, но морально, т.е. через посредство идей,
над ним возвышаемся» (цит. по: Шиллер Ф. Статьи по
эстетике. М—Л., 1935, с. 138). Чувство возвышенного
«сочетает в себе страдание, достигающее иногда степени ужаса, и
радость, восходящую до восторга; не будучи в собственном
смысле наслаждением, оно чуткими душами
предпочитается простому наслаждению