Обращаясь к метафизической системе Николая Онуфриевича Лосского (1870–1965), мы выходим за пределы традиции философии всеединства. Он закончил физико-математический и историко-филологический факультеты Петербургского университета, а в дальнейшем стал профессором этого университета. Вместе с рядом других деятелей культуры был выслан из Советской России в 1922 году. Лосский преподавал в университетах Чехословакии, с 1947 года после переезда в США — в Свято-Владимирской духовной академии (штат Нью-Йорк). Наиболее фундаментальные труды философа: „Обоснование интуитивизма“ (1906), „Мир как органическое целое“ (1917), „Основные вопросы гносеологии“ (1919), „Свобода воли“ (1927), „Условия абсолютного добра“ (1949) и другие. Лосский характеризовал собственное учение в гносеологическом плане как систему „интуитивизма“, а в плане онтологическом как „иерархический персонализм“. Впрочем, обе эти традиционные философские сферы в его учении глубочайшим образом взаимосвязаны и любая граница между теорией познания и онтологией у него имеет достаточно условный характер. Уже сама возможность интуитивного познания как „созерцания других сущностей такими, какими они являются сами по себе“ базируется на онтологических предпосылках: мир — это „некое органическое целое“, человек (субъект, индивидуальное Я) — „сверхвременное и сверхпространственное бытие“, связанное с этим „органическим миром“. Таким образом, „единство мира“ в версии Лосского становится решающим условием и основой познания, получая наименование „гносеологической координации“. Сам же процесс познания определяется активностью субъекта, его „интенциональной“ (целевой) интеллектуальной деятельностью. Интеллектуальная интуиция, по Лосскому, позволяет субъекту воспринимать внепространственное и вневременное „идеальное бытие“ (мир отвлеченного теоретического знания „в платоновском смысле“), которое является конституирующим принципом „реального бытия“ (во времени и пространстве). В признании связи двух родов бытия и соответственно существенной рациональности действительности Лосский усматривал принципиальное отличие собственного интуитивизма от иррационалистического интуитивизма французского философа А. Бергсона. Кроме того, в метафизике Лосского утверждается существование сверхрационального, „металогического“ бытия, которое прямо связывается им с идеей Бога.
Персонализм Лосского прежде всего выражается в его учении о „субстанциальных деятелях“, индивидуальных человеческих Я, которые не только познают, но и творят „все реальное бытие“. Лосский готов признать „субстанциальных деятелей“ единственной субстанцией, „сверхпространственной и сверхвременной сущностью“, выходящей „за пределы различия между психическими и материальными процессами“. Всегда совместное творчество „деятелей“ образует „единую систему космоса“, однако эта система не исчерпывает всего универсума, всего бытия. Существует „металогическое бытие“, о котором свидетельствует „мистическая интуиция“, живой религиозный опыт и философское умозрение, приходящее, согласно Лосскому, к идее „сверхкосмического принципа“ бытия.
Именно стремление к „абсолютной полноте“ бытия определяет выбор личности, ее опыт преодоления „онтологической пропасти между Богом и миром“. В религиозной метафизике мыслителя путь человека и соответственно всего тварного мира к Богу имеет абсолютную ценность. Этот принцип стал основой „онтологической теории ценностей“ Лосского, его этической системы. Подлинно нравственные действия всегда содержательны, всегда полны смысла уже по той причине, что являются ответом личности на Божественную Любовь, ее собственным опытом любви к Богу и другим людям, приближением к Царству Божию, где только и возможно в совершенной полноте единство „Красоты, Нравственного Добра (Любви), Истины, абсолютной жизни“ [1].
Религиозная философия, признавая реальность и определяющую роль сверхразумного начала, в любом случае ограничивает претензии разумного познания. Однако на путь иррационализма она становится тогда, когда все подлинно „действительное“ в природном и сверхприродном мире, в человеке объявляется чуждым или враждебным разуму. Русской религиозной метафизике подобный иррационалистический пафос в целом не был свойствен; например, „волящий разум“ А. С. Хомякова, его же понимание веры как „зрячести“ разума, существеннейшая роль умозрения в российской метафизике всеединства, начиная с В. С. Соловьева. В. Ф. Эрн, отвергая рационализм и даже рацио, противопоставлял последнему Логос, начало безусловно не иррациональное. В метафизике Н. О. Лосского ключевую роль играет учение об „интеллектуальной интуиции“. Иррационалистические мотивы присутствуют в метафизике Н. А. Бердяева, прежде всего в его онтологии — идея иррациональной свободы. Но, как признавал сам мыслитель, он никогда не считал разум и разумное познание злом, никогда не видел в них „источник тяготеющей над нашей жизнью необходимости“. Бердяев писал это в статье, посвященной памяти своего друга Л. Шестова, чье творчество и представляет яркий пример последовательного иррационализма в российской метафизике.
Л. Шестов
Лев Шестов (псевдоним Льва Исааковича Шварцмана) (1866–1938) окончил юридический факультет Киевского университета. В молодости он прошел через увлечение левыми идеями, серьезно занимался проблемами экономического и социального положения российского пролетариата (этим вопросам была посвящена его диссертация). В дальнейшем (по крайней мере, уже в 90-е годы) Шестов уходит от всякой политики в мир литературной критики и философской эссеистики, и выбор этот оказался окончательным. Большая часть эмигрантского периода его жизни (в эмиграции — с 1919 года) прошла во Франции.
Уже в первой большой работе Шестова-литератора „Шекспир и его критик Брандес“ (1898) основные темы его творчества намечены вполне определенно: судьба отдельного, индивидуального человека в равнодушном и беспощадном мире природной и социальной необходимости; наука и „научное мировоззрение“, по существу оправдывающие и благословляющие полнейшую безысходность человеческого существования, лишающие жизнь даже трагического смысла. Критика разума вообще и философского умозрения в первую очередь становятся сутью и содержанием всего дальнейшего творчества Шестова. Во имя чего он сделал этот последовательный и радикальный выбор в пользу иррационализма? Что побудило этого тонкого мыслителя, безусловно наделенного даром „ясного мышления“ и столь же „ясного изложения“, тратить все свои духовные силы на бесконечную и непримиримую борьбу с философским разумом, фактически со всей метафизической традицией — от Платона до своего друга Э. Гуссерля?
Бердяев был склонен считать, что „основная идея“ Шестова заключалась в борьбе последнего „против власти общеобязательного“ и в отстаивании значения „личной истины“, которая есть у каждого человека. В общем плане это, конечно, так: экзистенциальный опыт („личная истина“) значил для Шестова неизмеримо больше любых универсальных истин. Но при таком взгляде позиция Шестова утрачивает своеобразие и, в сущности, мало чем отличается от позиции самого Бердяева, который с не меньшей энергией отстаивал значение духовного опыта личности. Однако на самом деле различие гораздо глубже. Шестов расходился с Бердяевым в самом важном для последнего метафизическом вопросе — вопросе о свободе. Для Шестова учение Бердяева о духовном преодолении необходимости и духовном же созидании „царства свободы“ — это не более чем обычный идеализм, причем идеализм как в философском, так и в житейском смысле, то есть нечто возвышенное, но не жизненное, не мощное („Николай Бердяев. Гнозис и экзистенциальная философия“). Бердяевскому „гнозису“ несотворенной свободы Шестов противопоставляет собственное ее понимание. „Вера есть свобода“, „свобода приходит не от знания, а от веры“… — подобные утверждения постоянно присутствуют в поздних произведениях Шестова.
Именно идея веры — свободы дает основание рассматривать Шестова как религиозного мыслителя. Критикуя любые попытки умозрительного отношения к Богу (философские и богословские в равной мере), Шестов противопоставляет им исключительно индивидуальный, жизненный (экзистенциальный) и, надо подчеркнуть, свободный путь веры. Вера у Шестова свободна потому, что это вера вопреки логике и наперекор ей, вопреки очевидности, вопреки судьбе. Но не только „внешняя“ необходимость природы или рацио чужда вере — свободе Шестова. Ничуть не в меньшей степени ей чужда вера в Промысел Божий, в Благодать, в возможность Божественной Любви к этому миру, где страдают и погибают дети, где убивают Сократа, где трагически не понимают Ницше и Кьеркегора (мыслителей, наиболее близких самому Шестову), где нет и не может быть правды.
Шестов искренне и глубоко критиковал „веру философов“ за ее философически-олимпийское спокойствие, нападал, с присущим ему литературным и интеллектуальным блеском, на знаменитую формулу Б. Спинозы: „Не смеяться, не плакать, не проклинать, а понимать“. Но и в собственных сочинениях Шестова речь идет о вере, отнюдь не чуждой философии и рождающейся из глубоко выстраданного, но и не менее глубоко продуманного понимания невозможности спасения человеческой свободы без идеи Бога. В своем радикальном иррационализме он продолжает твердо стоять на культурно-исторической и безусловно философской почве. Шестов никогда не уподоблял себя библейскому Иову (о вере которого писал ярко и проникновенно), так же как его философский „двойник“ Кьеркегор никогда не отождествлял себя с „рыцарем веры“ Авраамом. Экзистенциальный философ не пророчествует и не формулирует символ веры, не утверждает догматику. Он, даже отрицая разум, говорит о том, что считает истинным, — не больше, но и не меньше. Иррационализм Шестова не имел ничего общего с безумием, ни с обычным, ни со „священным“, и в нем бесспорно была логика, и не какая-то „своя“, особенная, а единственно возможная, универсальная логика человеческой мысли. Экзистенциальная философия, утверждал Шестов, начинается с трагедии, но это не исключает, а, напротив, предполагает напряженность мысли. Эта философия исходит из предположения (или надежды, если говорить более „экзистенциальным“ языком), „что неизвестное ничего общего с известным иметь не может, что даже известное не так уж известно, как это принято думать…“.
Представление о единой истории, о раз и навсегда случающихся событиях восторжествовало, по Шестову, в европейской мысли. Для него же единственный смысл истории заключается в том, что она может иметь „сослагательное наклонение“. Идея веры — свободы появляется в творчестве Шестова как единственно возможный „положительный“ ответ на вопрос о смысле человеческого существования. Он не мог рационально доказать, что „бывшее станет не бывшим“, что не будет убит Сократ, что иной окажется судьба Ницше и Кьеркегора, всех тех, чей жизненный удел опровергает любые попытки гармонизации мира, стремления представить его „лучшим из миров“. Но в то же время Шестов не считал, что подобное невозможно: фактическая данность истории и ее „разумное“ оправдание значили для него слишком мало.
Разоблачая рационализм в его претензиях на универсальность, Шестов „освобождал место вере“: только Бог может уже не в мысли, а в реальности „исправить“ историю, сделать бывшее небывшим. То, что абсурдно с точки зрения разума, возможно для Бога, утверждал Шестов. „Для Бога нет ничего невозможного“ — это самая заветная, самая глубокая, единственная, я готов сказать, мысль Киргегарда — а вместе с тем она есть то, что коренным образом отличает экзистенциальную философию от умозрительной» [1]. Но вера предполагает выход уже за пределы всякой философии, даже и экзистенциальной. Для Шестова экзистенциальная вера — это «вера в Абсурд», в то, что невозможное возможно, и, самое главное, в то, что Бог желает этого невозможного. Надо полагать, что на этом последнем рубеже должна была остановиться не признававшая никаких пределов мысль Шестова: здесь и он мог только верить и надеяться.
Существенную роль играли метафизические идеи в творчестве двух крупных русских историков-медиевистов: Г. П. Федотова и Л. П. Карсавина.
Г. П. Федотов
Георгий Петрович Федотов (1886–1951) — прежде всего историк, историк культуры. Ученый-медиевист (окончил историко-филологический факультет Петербургского университета, где был, как и Л. П. Карсавин, учеником выдающегося российского медиевиста И. М. Гревса), Федотов — автор многочисленных работ о культуре русского и европейского средневековья. Среди них: «Абеляр» (1924), «Святые Древней Руси» (1931), «Стихи духовные» (1935), «The Russian Religious Mind»