Голова, Империя III
чтобы немедленно ввести в «Главное агентство по устройству жизни». Оно помещалось на Фридрихштрассе, против кафе «Националь». На вывеске стояло: «Главное агентство по устройству жизни, фон Прасс может сделать все».
- И это истинная правда, — пояснял Куршмид, пока они поднимались по лестнице. — Жизнь, или то, что под этим понимает фон Прасс, состоит из добывания денег и наслаждений. Посему он в первую очередь держит консультанта по биржевым делам или тот содержит его. Случается, что акции, которые он рекламирует в своей газете, идут на повышение, но крах они терпят всегда. В обоих случаях он не в убытке. Ну, а уж тут недалеко и до сводничества в крупном масштабе.
- Отдел наслаждений, — заметил Терра.
- Отдел Б доставляет среди прочего и связи с двором, если это уже не сделано отделом А.
- А я?
- Подождите минутку. Мы устраиваем выставки, проводим гастроли, создаем знаменитостей. Здесь, как и на всякой другой бирже, мы привлекаем средства мелкого люда, а это и есть самые крупные. Мы обслуживаем весь мир искусств.
- Мы?
- Я заведую рекламой, — скромно ответил Куршмид. — Хотите занять мое место?
- Я не такой энтузиаст, как вы, и потому вряд ли буду на высоте.
- Фон Прасс не спрашивает рекомендаций. Зато требует, чтобы вы каким-нибудь особо успешным маневром немедленно оправдали свое жалованье за первые пять лет.
- А как он платит?
- Вполне достаточно для того, чтобы вы не сбежали.
- Ну, это, кажется, не совсем так: ведь вы же собираетесь уйти.
Куршмид замедлил с ответом.
- У меня есть для этого личные причины, — признался он и покраснел.
- Моя сестра Леа, — сказал Терра, — говорят, произвела сильное впечатление во Франкфурте в пьесе какого-то Гуммеля, что ли?
- Вы познакомитесь с ним! — радостно воскликнул Куршмид. — Я пробуду здесь еще несколько дней до отъезда во Франкфурт.
Они как раз входили в широко открытую дверь приемной «Главного агентства по устройству жизни». Там стояли два круглых дивана, обитых красным плюшем, посреди которых на задрапированных тумбах красовались серые от пыли букеты бумажных цветов. В такой ранний час на диванах сидели только пожилой бритый мужчина и два молодых, того же типа; они на что-то ворчали. В это время вошла еще дама, красивая и изящная; все они объединились, чтобы возмущаться уже громко.
- Эта комната представляет собой праздничную сторону жизни, — пояснил Куршмид и обратил внимание своего спутника на золотые ленты венков по стенам и на вставленные в богатые рамы портреты знаменитостей обоего пола: их позы выражали полное удовлетворение жизнью. На самом свету стоял небольшой столб для объявлений с многообещающими числами гигантского размера и с изображением танцующих звезд варьете, которые обещали еще больше.
Слева — завешенная стеклянная дверь, прямо видна следующая комната. За деревянной загородкой, охраняющей несгораемый шкаф, кто-то метался из стороны в сторону, как дикий зверь в клетке.
- Господин Зейферт! — крикнул Куршмид через загородку. — Что, придет господин директор?
- Придет, но не тогда, когда вы его ждете, — послышалось оттуда.
Зейферт с быстротой молнии провел рукой по космам волос, переложил связку бумаг, быстро-быстро, как зверь роет засохшую листву, перелистал какие-то записочки на столе и уже снова очутился подле кассы. Рядом в стене было видно отверстие рупора. Куршмид опасливо к нему приблизился и вдруг сорвал с головы шляпу, — из отверстия послышался рычащий голос.
- Отлично, господин директор, слушаюсь, сию минуту, — залепетал Куршмид и поклонился.
Робко и поспешно повел он за собой Терра. Посетители, притихнув, глядели им вслед.
Зейферт сам открыл им загородку и собрался даже полой своего сюртука вытереть гостю стул; физиономия у него была озабоченная и потная, а рот без передышки извергал сведения о господине директоре и стереотипные изъявления вежливости; но Куршмид стремился дальше. Позади кассы, в большом пустом помещении они обнаружили двух инвалидов. Из-за конторки у окна привстал белокурый курносый человек в зеленой куртке. «Народ встает», — произнес он при этом. Посреди комнаты за большим кухонным столом скромный еврей надписывал адреса; он тоже поклонился.
- Элиас, что, есть там кто-нибудь? — спросил его Куршмид.
Но еврей, скорчив унылую гримасу, пожал плечами. Вместо него «народ» поспешил сообщить:
- Нет никого, если только никто не поднялся через люк.
- Идем, — сказал Куршмид.
Они вошли в темную каморку; там днем и ночью при газовом свете, за дощатой стойкой, на которой стояли горшок с клейстером и кружка пива, копошился старик в синем переднике и в очках.
- Дядюшка Ланге, Альма исправится непременно, — произнес мимоходом Куршмид.
Старик взволнованно бросил ему вслед:
- Это вы всегда говорите, господин Куршмид, когда-нибудь так оно и будет!
Дверь, к которой они подошли, открылась беспрепятственно. За ней два шага пустого пространства. Терра хотел пройти вперед, но в темноте натолкнулся на войлочную обивку.
- Черт возьми, откройте!
- С этой стороны нет ручки, — ответил Куршмид.
Терра проворчал:
- Любопытный субъект. Судя по всему, он должен носить железную маску.
- Можете говорить громко, — сказал Куршмид. — Дверь обита войлоком, и к тому же он туг на ухо.
В это время войлочная загородка беззвучно повернулась.
Прямо книжный шкаф с полуоткрытыми дверцами, точно створками ширмы. Слева еще одна, обитая войлоком дверь, справа лестница вниз. «Люк, — решил Терра, — откуда поднимаются».
Куршмид притворил дверь. Обернувшись, он сказал:
- Теперь молчите, он видит вас.
Глухой кашель — и из-за книжных полок вырос директор, весь в сером. Бесшумно приблизился он по ковру, вытянув шею из костлявых плеч и опасливо поводя сплюснутой головой, взгляд его так и впился в руки пришедшего: что тот принес? Внезапно он остановился и поднял глаза. Терра испугался блеска этих черных глаз. Эти глаза предвещали безумие, — разве не были они похожи на его собственные глаза? Но тут директор скривил бритый рот и протянул руку с длинными пальцами.
- Ну-с, итак? — сказал он, словно появление Терра давно предрешено судьбой.
Рукопожатие его было цепкое, но холодное; лицо смуглое, с желтыми бороздами, как растрескавшаяся кожа, выдубленная раз навсегда неизвестно в каких переделках. Он погрузился в глубокое кресло, невероятно далеко вытянул тощие ноги, — настоящий скелет с оскалом крупных зубов из слоновой кости. В такой позе он производил впечатление какого-то ископаемого. «Черт возьми, подумал Терра, — с кем я спутался?»
Но директор коротко и ясно объяснил ему, каковы его будущие функции: он не только обязан создавать рекламу, он сам обязан быть ею. Общение с заведующим рекламой должно вселять в каждого непререкаемую уверенность, что ему следует благодарить небо за то, что он родился и может внести деньги в «Главное агентство по устройству жизни».
- Никогда, ни при каких обстоятельствах не смущайтесь фактами, хотя бы на вас камень свалился с неба. Хорошо то, что приносит успех. Вам будут платить за успех.
- В каких размерах? — спросил Терра.
Директор и бровью не повел.
- Ваша должность, — сказал он, — это нововведение, и притом наиболее важное, в истории чистого духа. Мы добились того, что он будет служить устройству жизни.
- Ваше «Главное агентство», господин фон Прасс, ставит себе максимальные требования.
- У вас нет ничего, вы ничего собой не представляете, а подходите к жизни с моральными запросами. Вы именно то, что теперь называют интеллигентом.
- У вас слишком трезвый ум, господин директор, а потому вы не можете не сознавать, что и для обмана необходим интеллект, — резко ответил Терра.
Директор по-прежнему невозмутимо:
- Интеллигентская щепетильность, которая тяготеет над господином Куршмидом, вам не свойственна, вы далеко пойдете. Непременным условием является…
- Непременным условием является по меньшей мере сто пятьдесят марок в месяц, — ответил Терра настолько выразительно, что директор был вынужден внять ему.
- Господин Куршмид, вы тоже хотите что-то сообщить? — спросил он вопреки очевидности и так недвусмысленно махнул рукой, что Куршмид поспешил откланяться и исчез за обитой войлоком дверью.
- Не угодно ли сигару? — спросил после этого директор.
Терра свирепо оглянулся. В трехстворчатом шкафу на полках стояли коробки с сигарами, среди них одна открытая; Терра хотел взять из нее сигару, но наткнулся на раскрашенную материю. Корешки книг тоже были неподвижно прикреплены, — бутафория везде, куда ни глянь. Терра отпрянул, но директор сидел совершенно спокойно, словно так и нужно, невозможно было даже засмеяться.
В этот момент зазвонил телефон. Директор, не вставая с места, приложил ухо к стене.
- Кто осмеливается звонить? — спросил он грубо. — Что? Как? Это опять вы? Громче! — Собеседник директора производил отчаянный шум в телефоне, наконец директор понял. — Что я делаю? Все. Как? Что? — снова начал он. Акций нельзя достать? Знаю, ничего не попишешь. Я-то, конечно, могу достать, я все могу. На ваши деньги, говорите вы? Сколько их? Громче! Вы не можете громче кричать? Тому, кто мне дает деньги, приходится кричать. Семьдесят? Только ради вас я возьму семьдесят тысяч. Сдайте в кассу! — Он заполнил бумажку и отнес ее за книжную бутафорию. Затем остановился перед Терра, хвастливо улыбнулся и показал пустые ладони: «Ловкость рук и никакого колдовства». Затем уставился на Терра, но одним глазом, другой он прищурил. — А что, если бы вы были на моем месте? — В этом одном широко открытом глазу светился целый мир хитрости. Тому, на кого так смотрели, ничего не оставалось, как тоже ухмыльнуться в ответ. — А вы толкуете о ста пятидесяти марках, — заключил директор, сделав пируэт. Терра мог только покорно склонить голову. — Ну, давайте, поговорим серьезно! — потребовал директор. Он взял в руки папку, подвинул свое кресло к камину и поставил ноги на решетку. — Я кратко, сжато, скупо дам вам директивы. Вы должны их творчески разработать. В данный момент у нас два важных дела: во-первых, добыть разрешение на котировку наших новых акций, самых последних, — вот вам материалы, учтите все в общих чертах, а во-вторых — опера.
- Я устрою так, что ее напишут, — заверил Терра.
- Нам должна быть доверена еще не известная опера, написанная высокой особой, — сообщил директор и вздернул брови. — У нас ее нет, но мы ее получим. Автор ее — такое лицо, в союзе с которым мы приобретем мировое могущество…
Терра наклонил голову в знак того, что начинает понимать. Директор сделал паузу, отчасти для большего впечатления, а отчасти, чтобы подготовиться. В это время открылась обитая войлоком дверь за его спиной. Представительный мужчина в добротном синем костюме, с брюшком, плешью и остроконечной белокурой бородкой, быстрым и уверенным шагом прошел за книжную бутафорию, несколько минут пошуршал там бумагами и появился снова, держа в руках то, что искал. Это была только что заполненная директором бумажка. Представительный мужчина не обратил никакого внимания на Терра. Только дойдя до порога, он повернулся я нему и насмешливо прищурил заплывшие жиром глазки. Он исчез, а директор, как будто