Он весь затрепетал; он бросился к ее ногам.
Прижавшись лбом к ее руке, он ждал, — но она молчала. Когда он поднял голову, на лице у нее он увидел отчаяние. Все решено, она не принесет жертвы, как не принесет и он. Канцлер и император ушли из сада. Сейчас войдет ее отец. Терра выпрямился во весь рост, притянул ее к себе; держась за руки, оба тяжело дышали, приблизив лицо к любимому лицу. «Мы враги: так будет всегда. Все тщетно! Все тщетно!» — говорили их вздохи, их страдальческие глаза. Вот уже руки поднялись для объятия; сейчас свершится непоправимое; но в этот миг где-то хлопнула дверь. Они услышали голоса и бесшумно отодвинулись друг от друга.
Дверь открылась в то время, когда они в молчаливом ожидании глядели на нее. Рейхсканцлер пропустил вперед госпожу Беллу Мангольф, у него под мышкой была целая кипа газет.
Очередь была за отцом. Он подошел к дочери, раскрыв объятия, с улыбкой, от которой сердце рвалось на части. Улыбка говорила: «Любимая, мой успех пока еще и твой, а потому прости мне его!» Для поцелуя он отклонил ее стан назад и тотчас снова легко поднял ее. Это было выражением силы и доброты. «Верь мне и будь осторожна!» Она так это и поняла. Из ее закрытых глаз выкатилась слеза. Она подняла глаза и сказала:
Здесь Терра заметил, что у Алисы Ланна появилась складка между бровями, которая придавала ее ясному лбу какую-то ограниченность. Взгляд сделался близоруким; так принимала она любезности Беллы и слушала жалобы отца на прессу. Пресса не вполне уяснила себе важность и всемирно-историческое значение его поединка с английским министром. Он считал, что его недооценили. Терра вспомнил об альбоме с газетными вырезками и, повинуясь какому-то импульсу, заговорил словами статьи, которую мог бы написать.
На углу стола Терра набрасывал статью, руководствуясь этими указаниями. Белла Кнак-Мангольф то и дело отрывала его; она уверяла, что особенно восхищается изяществом формы в речах Терра. Несчастье коренным образом изменило ее: сорванца и попрыгуньи не было и в помине; она держала себя важно и величаво и старалась выражаться как можно изысканнее. Воздевала руки кверху под прямым углом, говорила несколько свысока и корчила гримаску, которая казалась ей глубокомысленной.
Терра записал в свой отчет: напыщенная гусыня. Урожденная Кнак, которая стояла подле него, прочла и с возмущением удалилась.
Он кончил; вступление рейхсканцлер написал собственноручно: «Депутат рейхстага Терра был удостоен чести выслушать в более чем часовой аудиенции личное мнение главы правительства по поводу положения, создавшегося в связи с его знаменательной речью в рейхстаге». Терра вынужден был подписаться под этим. Ланна оставил статью у себя, намереваясь лично отдать ее в печать.
Терра встал, чтобы откланяться. Графиня Алиса прочла отчет, на лице у нее отразилось все ее честолюбие.
Они простились так официально, словно за интересами честолюбия, за этой светской маской никогда ничего не было.
Госпожа Белла Мангольф милостиво подняла к его губам изогнутую для поцелуя руку. Открыто мстить за обиду ей не позволяла утонченность натуры.
И Терра закрыл за собой дверь, — в пылу раздражения ему казалось, что он отгораживается ею от каких-то жалких марионеток. Неужели одна из них была его возлюбленной? Он и на этот раз не увлек ее за собой. Так будет еще сотни раз, и вся вина в ней; едва пообещав себя, она немедленно отступает. Она не способна на самопожертвование, ей суждено многое упустить в борьбе за суетные блага.
Какой свет бросает на нее эта приятельница! «Только приятельница вполне заканчивает ее характеристику. Ни за что на свете не хотел бы я упустить случай видеть их рядом». Он разглядывал мебель в комнатах, через которые проходил. Громадное роскошное зеркало в зеленой, громадное роскошное зеркало в желтой, — такое же, как в красной, из которой он вышел. Повсюду одни и те же по-старинному громоздкие диваны, консоли, столы — размеры, количество и однообразие говорили о славе и величии рода Ланна. О его древности свидетельствовали исторические реликвии, большие серебряные щиты на стенах, приспособленные для восковых свечей, на пышных каминах гербы знатных семейств, связанных с хозяевами отдаленным родством. В красной гостиной, где она принимала его, было нечто вроде алтаря, уставленного драгоценными безделушками; и кресла, среди которых разыгрывалась их любовь, были предназначены не иначе как для кардиналов. Ах, да, пресловутое миллионное наследство получено, сквозь историческую бутафорию проглядывало свежее богатство. Все здесь являло расцвет германского духа в сочетании с соответствующим великолепием и блеском.
Тем лучше! Девушке, ради которой зря пропадала его жизнь, не нужно больше надувать ростовщиков фальшивыми ожерельями, — совершенно так же, как в свое время женщина с той стороны надула некоего Морхена. «Видно, мне суждено губить себя ради такого рода женщин!»
Он уже вышел на улицу, закурил, вместе с клубами дыма выдыхая свою злость. Несколько успокоившись, он задал себе вопрос: что, собственно, случилось? Неужели хотя бы в самом отдаленном уголке души он надеялся, что сегодня будет их помолвка?
Увы! Помолвке не суждено быть никогда, и тем не менее они обречены друг другу до конца дней: со всеми желаниями и обетами, со всей страстью и ненавистью, со всей потребностью любви целой человеческой жизни… Шагая, он смотрел в землю; он чувствовал на шее ее руки, которые так и не сомкнулись вокруг него. Но даже и в мечтах они тотчас же отстранялись; он снова видел любимую, как она стояла в минуту прощания, одержимая честолюбием, словно болезнью, и казалось, будто ее знобит, как обычно знобило ее несчастного брата: он снова видел ее такой и любил ее даже за это.
Терра не очень удивился, заметив у своих коллег некоторую реакцию после националистического подъема на заседании рейхстага. Они, очевидно, вернулись к позабытой действительности; от угрозы войны с Англией было не так-то легко отмахнуться. Это рождало неприятное чувство у отрезвившихся энтузиастов.
И надо сказать, вполне обоснованное чувство, ибо что произошло дальше? Вскоре обнаружилось, что эта самая Англия предлагала нам союз отнюдь не из особой любви к нам. Ее настроение было столь мало германофильским, что она даже вступила в переговоры с Францией. Что это значит? Требовалось найти объяснение. А пока необходимо было чем-нибудь отвлечь внимание страны, не вполне уверенной в мудрости своих правителей.
Что придумать? Надо бросить подачку той части населения, которая жила отнюдь не интересами представителей крупной индустрии и не пангерманскими восторгами. До сих пор эта часть, численно значительно большая, была менее влиятельна. Временно ее авторитет могло повысить предполагаемое оправдание Дрейфуса, которое становилось все вероятнее.
Таким путем фракция пришла к негласным переговорам с соседними фракциями по вопросу об отмене смертной казни. Секретность переговоров казалась обеспеченной взаимным недоверием сторон, ибо дерзновенность предприятия настраивала их подозрительно друг к другу, каждая фракция возлагала надежды только на молчаливое попустительство рейхсканцлера. Когда настанет момент обратиться к нему? Очевидно тогда, когда он сам подаст к этому знак.
Снедаемый нетерпением, Терра искал случая ускорить это. Он хорошо знал графа Ланна. Горячая защита невинно осужденного не входила в круг его деятельности, но отнюдь не выходила за пределы его характера. Он был бы способен взяться за эту защиту. Однако, пожалуй, не раньше, чем сравнялись бы шансы на успех или неудачу. И все же какой человек на подобном посту мог похвастать тем же? Правда, побудить к доброму делу его вряд ли могло дело как таковое или отдельная личность. Тогда, быть может, открытое давление целой группы людей? Голоса из того умеренного и благомыслящего культурного круга, к которому рейхсканцлера влекли все его симпатии?.. Депутат от имперской партии Терра убедил нескольких видных ученых, что для блага нации и ее нравственного прогресса, а также лично для них, равно как и для их ученой карьеры, им необходимо высказаться. Ученые высказались в наиболее солидных газетах, которые соответствовали их академическим вкусам. Они осторожно взвешивали все доводы за