— Господин рыцарь, у меня бьется сердце.
— И у меня, мадам. Что там такое?
Именно этого Екатерине Медичи и хотелось: так она все это задумала и
рассчитала. Хотя она, как и подозревал ее сын д’Анжу, томилась тревогой, оттого
что иноземных послов все нет и нет, он должен был, однако, предвидеть, что
никакие разочарования не могут смутить его мать или выбить у нее оружие из рук.
В отличие от большинства людей она в минуты тщетного ожидания не волновалась, а
— была спокойна до тупости; случайные промахи только подстегивали ее
изобретательность.
Мадам Екатерину, точнее, Екатерину Медичи, во время учиненной ею резни
несколько раз охватывал страх, что вполне объяснимо слабостью нашей
человеческой природы. Подобные деяния, даже если они исподволь подготовлены и
тщательно продуманы, могут все же кончиться не так, как мы ожидаем. Словом,
мадам Екатерина, точнее, Екатерина Медичи, неслышно ковыляла со своей палкой по
комнате, тревожно косилась на рослых телохранителей, стараясь угадать, долго ли
эти немцы и швейцарцы будут защищать ее комнату и ее драгоценное старое тело,
если сюда ворвутся гугеноты. Однако она возилась в своем шкафчике, имея в виду
не только врагов, но и охрану. Не безопаснее ли было бы для нее самой, если бы
эти здоровенные молодцы, глотнув хорошего вина, лежали бы на полу недвижимо?
Тогда с помощью нескольких искусных уколов и порезов можно будет придать
происшедшему видимость кровавой свалки, и каждый решит, что королеву утащили и
прикончили. А пока что, сидя в ей одной известном тайнике, она ждала бы, когда
настанет ее время! А это время должно наступить незамедлительно.
Все человеческие заблуждения и все ошибки истории происходят оттого, что
люди забывают, какая судьба неукоснительно и неотвратимо предназначена всему
миру вообще и этой стране в частности: попасть под пяту и под иго Рима и дома
Габсбургов. Флорентинка раз и навсегда в этом уверилась. В те минуты, когда ее
воле противились даже ее сыновья, она грозила, что вернется в свой родной
город. На самом деле она об этом и не помышляла, ибо смотрела на себя, как на
одно из главных орудий всемирной державы, призванной подчинить себе Францию,
разумеется, ради ее же пользы, а главное, ради блага правящего дома.
Французские протестанты считали эту женщину уже весьма зрелых лет прямо-таки
сатанинской злодейкой. Но даже в Варфоломеевскую ночь она действовала со
спокойной совестью — не так, как ее сын д’Анжу, которому приходилось сначала
покончить в себе самом с гуманистами из Collegium Navarra.
Его мать была уверена, что стоит на верном пути и что это путь успеха. И
немало должно было пройти времени, покамест мадам Екатерина наконец убедилась,
что Варфоломеевская ночь была ошибкой. Тогда ее сыновья уже лежали в могиле,
лилась кровь, королевство пылало, разваливалось, а к престолу шел спаситель —
незначительный принц с юга. Однажды она поймала его в западню, и приманкой
послужила ее дочь Марго.
Вот он сидит, смотрите! Он лишился друзей, солдат, он бессилен, над ним
глумятся. Даже единомышленники, и те будут презирать его, когда он отречется от
их веры, а эта минута не за горами! Быть зятем королевы Франции он тоже теперь
недостоин, бедный шут! Двор должен его осмеять! Так решает умная женщина весьма
зрелых лет. Это разумнее, чем прикончить его. Английской королеве приятнее
будет услышать, что он смешон, чем, что он убит. Я осведомила ее обо всем и в
достаточной мере убедительно: она примет Варфоломеевскую резню как несчастный
случай, который всегда может приключиться, если, будучи еретичкой, она не
способна понять, сколь очистительным было это деяние! К черту послов, которые
сегодня так и не явятся! Они еще будут извиняться за свое промедление!
Разумеется, не следует допускать у людей каких-либо колебаний. Большие удачи
бывают вначале нередко омрачены всякого рода помехами. Скорее бороться с этим,
противодействовать! Пусть у придворных будет хорошее расположение духа, пусть
рассказывают повсюду, как ярко осветила Лувр наша великая победа!
И мадам Екатерина тотчас оживляется, отдает приказания. Прежде всего она
посылает за своей невесткой — эрцгерцогиней, живой декорацией, которую редко
выставляют напоказ и обычно хранят в тихом флигеле нижнего этажа; эти покои в
сущности должна была занимать Екатерина, но она предпочла более роскошные,
здесь, наверху. Одеванием своей дочери Марго она руководит сама. Жемчуга,
белокурый парик, диадема, венки и лилии из алмазов — вот она, холодная
усыпальница любви, вот в чем должна появиться роскошно убранная красавица.
Нет, не платье из золотой парчи! Золото вызывает совсем иные образы. Так как
дочь настаивает на своем самом роскошном наряде, рука мамаши решительно и
пребольно награждает ее пощечиной; щеку приходится опять набелить. Затем
старуха велит принести арапник. О нет, не для принцессы, та усмирена… Еще
одно человеческое существо должно явиться, сюда и подвергнуться дрессировке,
— нельзя терять ни минуты: обе вереницы пажей с канделябрами уже дошли до
большой залы. Торжественный луч высочайшей королевской власти падает на
придворных из неведомых сфер, так что они даже пугаются. Старейшие среди них
уже готовы поверить в самые сверхъестественные явления, словно деревенские
ребята. Пора. Эй, музыка!
Ненависть
О, гимн величию и державному всемогуществу! Двор расступается, даже
карточный стол вместе с королем отъезжает к стене, и, оставляя широкий проход,
выстраиваются друг против друга две шеренги мальчиков — самых стройных во всем
королевстве. Обе шеренги изливают свет; между ними проходят другие мальчики,
они услаждают слух присутствующих игрою на инструментах. Их согласная,
благозвучная музыка рвется ввысь, летит, поет хвалу. А вот выступают женщины —
лишь самые великолепные статс-дамы и самые прелестные фрейлины. Веет
благовониями, и высоко над толпой колышется балдахин, его поддерживают четыре
гнома в красных одеждах и с бородами из кудели.
А под балдахином движется собственной особой столь редко зримый персонаж из
феерии, драгоценный залог, оставленный всемирной державой при французском
дворе: Елизавета, эрцгерцогиня, римского цезаря кровная дочь.
Никто еще никогда не лицезрел ее так близко, хотя даже и сейчас благодаря
обилию мелькающих, мерцающих огней удалось сделать так, чтобы ее видели не
слишком отчетливо. К тому же возможность разглядывать герцогиню получили только
мужчины, на женщин, как на пол более отважный и проницательный,
предусмотрительно возложили обязанность самим играть определенную роль в этом
шествии. Итак, дом Габсбургов был представлен девятнадцатилетней молодой
женщиной; но кто вспомнил бы о ее годах, глядя на эту маску без возраста, та,
кую же негнущуюся и окоченевшую, как золото, покрывавшее ее с головы до ног!
На этот раз ее не катили испанские священники, обливаясь потом под тяжелыми
коврами. Она сама переставляла ноги, и выяснилось, что они у нее изрядных
размеров. Может быть, ноги у нее оказались бы сильные и длинные, если бы
кто-нибудь отважился на столь рискованное наблюдение. Однако вполне возможно,
что иные и проникли сквозь панцирь ее имени и сана, добрались до ее ног и не
без иронии попытались определить вес этих необычайных конечностей. Сама она
была поглощена процессом ходьбы. Каждый ее шаг был как будто последним —
вот-вот она рухнет на пол; так, сквозь анфиладу покоев, казавшихся бесконечными
оттого, что мрак отступил слишком далеко, несла она на себе, пошатываясь, груду
золота, давящую тяжесть короны, каменья, цепи, кольца и пряжки, тяжелые туфли
из золота — золото стискивало ей голову, сжимало грудь, ноги, и она,
пошатываясь, несла на себе его тяжесть и могущество во мрак отдаленных
комнат.
Жаждала ли она поскорее скрыться в нем? Еще раз сверкнула ее спина, и пол
отразил блеск ее металлических шагов. Уже видны были только затухающие вспышки
драгоценностей. Последней мелькнула искра короны. И — все поглотила темнота.
Занавес опустился. Королева исчезла и уже не появлялась; это зрелище могло быть
понято символически, как и вся феерия. Но незримая и хитрая устроительница
блистательного представления, сидевшая в своей тихой комнате и двигавшая оттуда
его пружинами, рассчитывала, и не без основания, на то, что все это
великолепие, несомненно, произведет нужное впечатление. Кому же из зрителей
угасание этого блеска, поглощенного мраком, представилось прообразом заката и
гибели? Да столь неприлично озлобленному человеку, каким был дю Барта; пережив
все ужасы Варфоломеевской ночи, он еще меньше прощал людям их притязание
уподобиться богу. Дю Барта не одобрил участия эрцгерцогини в процессии; он
проговорил во всеуслышание:
Вначале не было пространства и светил.
Был только бог один, он все в себе таил,
Могучий, благостный, неведомый и вечный,
Исполнен мудрости великой, бесконечной,
Весь — дух, сияние и свет.
Однако этот христианин вызвал всеобщее раздражение, его довольно грубо со
всех сторон толкали и требовали, чтобы он угомонился. Он почти единственный,
кто уцелел после великой «уборки», да еще лезет со своим богом, который уж,
конечно, не ходит в золотых башмаках. Французский же двор, наоборот, видел в
блестящем идоле осязаемое воплощение своей победы, видел, как эта победа
шествует среди огней, ароматов и благозвучий, и был теперь готов провозглашать
ее по всей стране, сколько мадам Екатерине будет угодно.
Кто же все-таки искренне сомневался в этой победе? Кроме христиан,
существуют еще чувствительные натуры. Молодой д’Эльбеф по складу своего
характера действовал всегда или под влиянием минуты, или же следовал
овладевшему им чувству. Он понял, что Елизавете могло бы с таким же успехом
быть не девятнадцать лет, а все девяносто. Он видел, как Карл Девятый смотрит
вслед своей супруге — с тем же выражением, что и все остальные: на его лице
написана почти суеверная покорность с оттенком легкой иронии. Елизавету
показали королю и его придворным дважды: перед самой резней и сейчас же после
нее. «Когда эрцгерцогиня снова спустится по темным лестницам в свои одинокие
покои, кто обнимет ее, кто приласкает?» — думал д’Эльбеф, в то время как мимо
проходили все новые фрейлины. Над толпою опять появился балдахин.
Пышное зрелище продолжалось; только один из зрителей ничего не видел, не
воспринимал ни звуков, ни благовоний, сопровождавших шествие. Он чуял запах
крови, слышал истошный крик и вой; видел своих друзей, сваленных в кучу, друг
на друга, точно падаль. Весь вечер он держал себя в руках, занимался
наблюдениями и всех сторонился — так было безопаснее. Но слишком долго этого не
выдержишь: он же не философ и не убийца по расчету, и у него в душе нет того
холода, который царит в опочивальне старухи. Напротив, что-то жжет ему грудь и
губы; он изнемогает, он