Председатель счетной палаты перечислил еще немало промотанных миллионов,
жаловался на высокие налоги, на их несправедливую раскладку, на продажность
всех, кто их собирает, — особенно отличается в этом отношении любимец короля
господин д’О, скажем просто О. Однако оратор забыл назвать многих других, хотя
и те брали на откуп налоги и выжимали из народа все соки. Но среди них были, по
слухам, и члены дома Гизов, а упоминание их имен оказалось бы совсем некстати,
принимая в соображение то, что должно было сейчас произойти. Когда он кончил,
служители приволокли вместительные мешки, из которых потекло золото испанской
чеканки, и текло оно, не иссякая. А казначей, следуя приказаниям герцога Гиза,
распределял деньги среди старшин, священников, влиятельных граждан, чиновников
и военных. За это каждый проставлял свое имя на листе с именем лотарингца и при
этом еще выкрикивал: «Свобода!»
Так была заложена основа Лиги. И тем самым, как только были опорожнены
мешки с испанскими пистолями, создан и союз с целью отдать в руки одной партии
всю власть в стране. Партия получила ее, притом в такой мере, что в течение
многих лет сплошных ужасов и неудач королевство стояло на краю гибели, король
был совсем загнан в угол, и все человеческое отброшено назад на много
поколений. Именно здесь этому было положено начало, и в то время как счастливцы
поспешно распихивали по карманам иноземные деньги, даже не взглянув на чеканку,
с улицы неслись крики: — Да здравствует Гиз! Свобода!
Это провозглашал своему вождю многая лета обманутый народ. И вождь имел все
основания ожидать, что его примут всерьез, так же как и его сторонников из
рядов черни. Да и точно ли обманутый? Народ ведь никогда не бывает обманут до
такой степени, как потом уверяют… Испанское золото видели только сторонники
Гиза, а народ видит лишь белокурую бороду, и он пленяется ею. Но в душе он
отлично знает, что до спасения религии ему нет дела и что никакого сказочного
пробуждения к новой жизни нет и не будет. Черни просто хочется грабить,
прогнать других с работы, обогатиться; хочется пошуметь, покуражиться и хочется
убивать. Так оно и бывает, когда кучка сброда, в которой есть и простолюдины и
почтенные горожане, создает какую-нибудь Лигу для подавления свободы совести.
Тем громче орут «Свобода!» и обманутые на улице и обманщики в домах; это
показывает, что раз их обманывают, они тоже хотят обмануть.
Среди обманщиков, которые остались в церкви, только что набили себе карманы
золотом и вдруг возжаждали свободы, были и «умеренные», считавшие своевременным
присоединиться к Лиге. В том числе даже новообращенные гугеноты; и оправдывали
они себя тем, что тут присутствует Генрих. Гиз прихватил его сюда, чтобы
освободить многих других от угрызений совести. Генрих сам отлично это понял, а
кроме того, ему поспешили объяснить. И как раньше, под громкий ропот
негодования по поводу распущенности двора кое-кто осмеливался шепнуть, что
сам-де архиепископ не лучше, так же было и теперь. Хотя вопли о свободе и
заглушали голос честных людей, все же те говорили достаточно громко: — А
знаешь, кум, монеты-то были испанские. Испанские!
Генрих еще не успел разобраться в своих чувствах: события развертывались
слишком быстро. Прежде всего Гиз показал себя с новой стороны: никто бы не
подумал, что он умеет обхаживать людей и совращать их; никто бы не поверил, что
этот Голиаф способен действовать так быстро и ловко. Вот что значит собственная
выгода! Да люди и сами облегчили ему задачу, ибо им было лестно состоять в
одном сообществе с таким знатным вельможей. Гиз распределил обязанности:
военным поручил принудительно завербовывать солдат для войска его партии,
духовным лицам — подстрекать простонародье к бунту, гражданам, — сопротивляться
властям и отказываться от уплаты каких-либо налогов и пошлин. Он награждал их
званиями и правом занимать соответствующую должность, в случае если уйдет тот,
кто ее занимает теперь. Другими словами — если будет убит. Это понимал
каждый.
И что бы кто впредь ни совершил, он уже не будет нести ответственность за
свои деяния, ибо все здесь же поклялись слепо повиноваться новому вождю.
Покончив с этим, Гиз распустил участников торжественного собрания. — Наварра, —
сказал он перед уходом, — ты теперь сам убедился, как мы сильны.
— На мое счастье, — отозвался Генрих. — Да здравствует король Парижа! —
закричал он вместе с толпою, которая все время ждала на улице. Перед тем как
уйти, он подтолкнул друга-лотарингца в бок и, в совершенстве подражая одному из
отцов города, изобразил, как смачно тот шептал: — Испанские монеты, кум!
Испанские! — Потом скрылся.
Генрих шагал все быстрее, его стражи едва поспевали за ним. Он прошел
Австрийскую улицу, прошел мост, потом ворота и вступил во двор Лувра, однако
ничего вокруг себя не видел. Он не заметил, по каким местам лежал его путь и
кто смотрел ему вслед, и узнал свою комнату лишь после того, как уже долго
бегал по ней из угла в угол. Тут он понял, что ненавидит. «Вот, вот она,
ненависть! Испанские монеты! Через горы, на мулах, неудержимо ползут мешки,
набитые пистолями. Их опорожняют в городе Париже, и золото течет, течет без
конца, карманы наполняются золотом, а сердца — ненавистью, кулаки — силой,
пасти — бесстыдной ложью. Что ж, начинайте, лютуйте, как дикие звери, забудьте
о кротости и благоразумии! Ведите войну в угоду одной религии и против всего
остального! Я всю жизнь только это и видел. Не сведущ я был до сих пор лишь
относительно причин и подоплек всех ваших злодейств! Испанские монеты, их везли
сюда через Пиренеи, через мои родные горы, я могу мысленно начертить их путь!
Тут вот водопадом спадает ручей, там вон Коаррац, и стоит мой дом. Они хотят
отнять его у меня. Филипп Испанский всегда хотел отнять у меня мой склон
Пиренеев; я же требую еще и его склон. Требую, потому что это мои горы и моя
страна, и пусть его солдаты не смеют вторгаться туда, и пусть не смеют
провозить по ней его мешки».
На сегодня довольно. Двадцатитрехлетний юноша редко задумывается о большем,
и его ненависть пока ограничена картинами его родины. Он ненавидит мирового
владыку из любви к своему маленькому Беарну, а теперь еще и потому, что
страдает Франция. Она страдает, как и он, и виновник все тот же. «Что там Гиз и
Екатерина! Они наперебой стараются угодить покорителю мира. Вот кто истинный
враг, вот кого я ненавижу! Это он держит меня в плену, это он оплачивает войну
между партиями здесь, в моей стране, которой я все-таки со временем буду
править!»
И когда Генрих потом действительно стал править Францией, его понимание
свершающихся событий и его ненависть страшно и грозно возросли. Он желал уже не
только освободить Францию и стать величайшим государем Европы — он хотел им
навеки дать мир. А австрийский дом должен пасть. Под конец он решил раз и
навсегда выгнать этот ненавистный ему дом из всех остальных стран света и
держать его за скалистыми стенами Пиренеев. Таковы будут некогда его планы под
старость, и они принесут ему облегчение.
Юношу в его узилище жжет ненависть к дону Филиппу, он вынимает из сундука
портрет, на нем ничего не говорящее лицо, белокурые кудряшки. Лоб высок и узок;
юноша всаживает в него нож, затем отшвыривает и ломает руки. Что же такое
ненависть? Мы можем безгранично ненавидеть лишь то, чего не видим. Генрих
никогда не увидит Филиппа Испанского.
Сцена с тремя Генрихами
Он сказал своей доброй приятельнице, мадам Екатерине, что у лотарингца
какие-то странные мысли. Генрих уже успел остыть и придал своим новостям не
больше веса, чем в его положении было благоразумно. Заговор лотарингца и
почтенных граждан он изобразил в комическом духе. Связей белокурого героя с
чернью он коснулся лишь слегка; пусть королева-мать увидит в этом либо нечто
недостойное ее внимания, либо, если пожелает, предостережение. Но она предпочла
его словами пренебречь. Тогда он все же подошел к ней вплотную и неожиданно
проговорил: — Мадам, вы погибли.
Она рассмеялась с материнским добродушием: — Не беспокойся! Гиз в конечном
счете действует мне на пользу: ведь Филипп мне друг.
В это она почему-то верила и оттого не понимала, что король Филипп ищет себе
во Франции наместника — к тому времени, когда государство будет расшатано с
помощью испанского золота, а он станет в нем единственным властителем. А рядом
с ней стоял человек, который начинал это понимать. Но мадам Екатерина, хитро
прищурившись, ответила ему:
— Иди-ка ты лучше к какой-нибудь красивой даме, королек. Вы с Гизом должны
как можно больше развлекаться у меня на глазах, тогда я вас не боюсь.
Король Франции сидел, закутавшись в свой меховой плащ, и писал; он был
охвачен тихим унынием, именно такого настроения и ждал Генрих, чтобы многое ему
открыть. Самое плохое д’Анжу знал: один из его любимцев нынче пал на поединке —
Можион, прелестный мальчик, и заколол его офицер Гиза. Это уже переходит всякие
границы: Гиз не только мутит народ на улицах, он сеет страх даже в замке
короля. — Кузен Наварра, мы недооцениваем его.
— Допускаю, — сказал Генрих. — Голиафы, и вообще такие герои, как он, умеют
быть не только грубыми. Нельзя забывать, что они и коварны.
— Я, — заявил король, — хочу ответить на это коварство достойно, хотя и не
без мудрого расчета: в списки Лиги я внесу и свою королевскую подпись.
Что он тут же и сделал с большой торжественностью и в присутствии многих
свидетелей из всех сословии. Пусть народ и почтенные горожане убедятся воочию,
что незачем напоминать с помощью каких-либо сообществ о его обещании защищать
религию. Он ставит свою подпись в самом начале, над подписью лотарингца, в знак
того, что будет всеми способами бороться против распространения гугенотской
ереси. А между тем, сам этому не верит, да и никто не верит слабому королю.
Своею подписью он только подтвердил, что по всей стране бродячие монахи
подстрекают против него народ, что в каждой деревне листы со списками
сторонников Лиги покрываются именами и крестиками, и у каждого парня при этом
стоит перед глазами храбрец Гиз, и у каждой девушки — красавец Гиз, что герой
их грез — только он, а вовсе не какой-то унылый Валуа, который то грустит, то
распутничает и возится со своей свитой из мальчишек.
Генрих, третий король Франции, носящий это имя, забывал свой сан, когда
наряжался восточным султаном или кающимся грешником. Но как французский
государь, он любил повздыхать над своим истинным положением и брал себе тогда в
наперсники своего зятя Наварру, ставшего впоследствии четвертым королем,
носившим имя Генрих. Однажды утром король приказал позвать его; близилось
рождество, лежал снег, и в замке Лувр стояла необычайная тишина, словно он
остался наедине с самим собой. — Генрих, скажи, что ты обо мне думаешь! —
просительно обратился к нему король.
— Что вы мой государь и король, сир.
— Ну, над этим думать особенно нечего. Нет, когда ты начинаешь
размышлять?
— На вашем месте я бы