— Речь не об этом, — угрюмо пробормотал король. — Я жду, что надо мной будет
совершено насилие.
— Предупредите его.
— Ты ведь слышишь: я жду его с нетерпением, — прошептал король и весь
затрепетал. Он даже рот прикрыл рукой. — Мне сообщили, что Гиз хочет меня
похитить. Что же будет? Я его пленник. Он хозяин моего королевства и входит ко
мне с арапником…
— Он на голову выше меня, — сказал Генрих Наваррский. — А что будет дальше?
Такой верзила имеет передо мной лишь то преимущество, что может снимать колбасы
с потолка — вот и все. — А про себя добавил: «Король хотел, чтобы я убил и его
брата, Перевертыша. Не потому ли, что тот одного роста со мной? Разве во всем
этом разберешься?!»
За дверью послышалось шарканье многих ног и звон оружия; дверь распахнулась,
и один из адъютантов Гиза доложил о нем. Но не так, что Гиз-де просит короля
принять его господина, — нет, распоряжался герцог. К тому же он заставил короля
Франции ждать, и тот воспользовался этими минутами, чтобы спрятать своего
кузена Наварру.
— Послушай, что он осмелится предложить королю. А если он нападет на
меня…
— Может случиться, что он проколет шпагой и портьеру. Лучше уж я покажусь до
этого и тоже скажу словечко.
И вот появился третий Генрих, из дома Гизов. Громкая команда, оказание
почестей, торжественное появление. Король Генрих сидел у письменного стола,
кутаясь в меховой плащ, Генрих Наваррский выглядывал из-за портьеры.
Герцог шляпы не снял и не обнаружил никакого желания преклонить колено. Он
сказал: — Погода для охоты подходящая. Я увожу вас, сир.
Король громко кашлянул, это служило сигналом для кузена и означало: «Вот
видишь! Похищение!» Гизу же он ответил:
— Конечно, друг мой, но видно, что у вас нет парламента и вам не нужно
выпускать для него указы, если он не желает вносить в свои протоколы угодные
вам изъявления вашей благосклонности.
В голосе герцога зазвучали резкие ноты, когда он ответил: — И ваш парламент
совершенно прав, так как ваши указы обогащают только придворных, а народ идет к
гибели.
— То же самое говорили, когда еще был жив мой брат Карл. А народ, в
сущности, только и делает, что идет к гибели. — Король сказал это неспроста, а
герцог повел себя именно так, как от него и ожидали. Он разразился
обличительной речью, точно настоящий трибун. И вперемежку с ошеломляющими
цифрами наговорил пропасть громких слов. Когда сказать уже было нечего, король
с потемневшим лицом пробормотал из своих мехов, едва шевеля толстыми
губами:
— Видишь, Гиз, потому-то я принял тебя наедине, без свидетелей: я опасался,
что ты иначе не сможешь так свободно все это выложить.
— А кого мне бояться? — спросил герцог, выпятив грудь и расставив ноги.
Предложенное ему кресло он отпихнул. — Кто из нас обоих действительно вождь
Лиги? — спросил он.
— Ты, — убежденно заявил король. Герцог ощутил в этом ответе что-то, что
вызвало в нем презрение. И он небрежно бросил: — Хоть вы и король, но не
дворянин, а потому королем не останетесь. Я… — Он запнулся, потом крикнул еще
раз: — Я… — но вовремя спохватился и не договорил тех слов, что уже вертелись
на языке: «сам стану королем».
Король же вместо того, чтобы дать ему отпор, только подзадоривал наглеца.
Кузен, скрытый портьерой, уже едва в силах был терпеть такое дерзкое обращение
с лицом королевской крови. Отпрыском той же крови, хоть и в двадцать седьмой
степени родства, был он сам. Он шевелил складками портьеры, чтобы привлечь
внимание Гиза. Но Гиз был слишком занят тем, как бы посильнее унизить короля. —
Вы король только для ваших любовников, — грубо заявил он. — Да и их поубавится,
когда убавятся деньги. А в конце концов вы забьетесь в какой-нибудь паршивый
угол вашего королевства и будете там сидеть без всяких любовников, без денег и
даже… без крови.
Тут короля потряс ужас. Он натянул на голову свой меховой плащ, и кузен за
портьерой понял, что сейчас Генрих третий сползет под стол.
Но он умоляюще пролепетал: — Продолжай!
Это было уже слишком даже для такого бесчувственного истукана, как Гиз. Он
вдруг умолк, повернулся и подошел к креслу, которое перед тем отпихнул. —
Продолжай! — пробурчал он себе под нос и пожал плечами. Свидетелю за портьерой
все было слышно, так как и кресло и герцог находились совсем рядом. У Генриха
даже слезы выступили на глазах: какой-то бессовестный нахал с избытком крови в
жилах и шайкой черни за спиной, без всяких заслуг и без всяких прав смеет
держаться перед королем этаким героем и грозить ему, что, мол, последняя кровь
выступит у него из пор, как у его брата! Что только творится в этом мире!
Генрих Наваррский отбросил складки портьеры и вышел, держа в руке обнаженную
шпагу: — Я мог бы ее всадить тебе в спину, и стоило бы!
— Ого! — воскликнул Гиз. — Да тут ловушка! Иначе к чему это требование
продолжать, если Валуа все равно ничего приятного для себя не ожидал услышать.
А я-то явился, — говорил этот здоровенный мужчина, незаметно отступая к двери,
— я явился сюда как верный слуга короля, чтобы начистоту выложить всю правду и
спасти его и королевство. Свой меч я не взял с собой и кинжал не выну — это
ниже моего достоинства.
Вероятно, он забыл его взять, ибо держал руки так, словно вот-вот хлопнет в
ладоши. И в тот же миг в комнату ворвались бы толпой его вооруженные люди.
Генрих Наваррский помешал этому.
— Генрих Гиз! — заявил он. — Мы играем! Убийство Цезаря, помнишь, как все
это было? Мы с тобой изображали заговорщиков.
— Брось шутки, — сказал Гиз. На самом деле он был рад такому выходу из
положения. Он без всякой игры достаточно говорил и делал такого, за что его
можно было обвинить в заговоре. Лицо короля молниеносно изменилось — оно стало
страшным; он вскочил, выпрямился и стал подобен карающему властителю. — Это же
Цезарь! — воскликнул Генрих с увлечением. — Бей его! — Гиз уже хотел ринуться
вперед, но упал, так как его сообщник дал ему подножку. Генрих Наваррский тут
же сел Гизу на шею, придавил к полу и спросил, как того требовала роль: — Сир!
Что мне сделать с оскорбителем вашего величества?
— Отруби ему голову! — потребовал Цезарь в ярости. Может быть, он был
действительно взбешен или мысленно перенесся в Collegium Navarra, на сумрачный
монастырский двор, где три мальчика, три Генриха, когда-то играли в ту же
игру.
— Готово! — заявил кузен Генрих, дал своей жертве подняться и сунул шпагу в
ножны, не забыв стереть с нее воображаемую кровь.
Наступила пауза; во время этого молчания чувство неловкости все нарастало, и
три Генриха постепенно возвращались от монастырского двора и детских игр к
действительности, когда они стали взрослыми и вражда между ними сделалась
непреложным фактом: теперь мы уже выступаем не в трагедии, а в жизни. Однако
какая-то неуверенность осталась. Может быть, в конце концов мы и сейчас
участвуем в условной трагедии? Что же такое жизнь, если в ней повторяются
положения, которые мы уже бог знает как давно создали в своей фантазии?
Возникает ощущение чего-то нереального, однако стараешься его как можно скорее
преодолеть. Генрих Валуа перевел дух и сел. Генрих Гиз исправил свою оплошность
и преклонил колено. И только на лице Генриха Наваррского остался какой-то след
сожаления или недоверия; остальные это заметили, они обменялись
многозначительным взглядом и незаметно ухмыльнулись. И это тоже было, как
некогда в монастырской школе.
Новым оказалось то, что когда они, под вечер, играли в мяч, Генрих
Наваррский нарочно поддался своему дружку Генриху Гизу и позволил ему обыграть
себя; а в тот же час молодой дворянин по имени Рони (позднее он носил имя
Сюлли), принадлежавший к свите короля Наваррского — отец отдал его Генриху в
качестве пажа, — в тот же час этот шестнадцатилетний мальчик, уцелевший в
Варфоломеевскую ночь только потому, что ректор школы его спрятал, вызвал на
поединок одного из дворян герцога Гиза и убил его. Тем временем герцог выиграл
партию в мяч.
Когда король снова встретился со своим кузеном, он сказал:
— Тебя я должен бояться больше, чем могущественного Гиза. Ты будешь
наследовать мне. Ты принц крови, а кроме того, уж очень ловок. Но если бы
только ловкость! Мое недоверие подсказывает мне, что здесь кое-что
пострашнее.
Приключение одного горожанина
Королю, не доверявшему своим друзьям, пришлось выслушать от матери ее мнение
насчет того, что сейчас является самым главным: необходимо прекратить всякие
слухи о растленных нравах, поощряемых его величеством. Однажды, ранним утром, в
лавочке некоего парижского бельевщика по имени Эртебиз зазвонил звонок.
Супруги услышали его из своей спальни, хотя она выходила окнами во двор.
Сначала они не решались встать с постели и крепко вцепились друг в друга, чтобы
один все-таки не вздумал подвергнуть себя опасности. Но так как звонили все
более нетерпеливо, оставалось только пойти и посмотреть. Муж наспех оделся,
жена схватила молитвенник.
— Держи так, чтобы они сразу его увидели, Эртебиз, и отрицай все насчет
Лиги, никогда я, дескать, ничего подобного не говорил. Скажи, ты был выпивши и,
мол, только вчера исповедовался.
Она прокралась следом и, спрятавшись за прилавком, следила оттуда, как он
неторопливо снимает засовы и цепочки. Колокольчик дребезжал и заливался, но
голоса все же проникали сквозь стену из толстых дубовых досок. Бельевщик стал
громко молиться. Вдруг дверь распахнулась, и появился его собственный шурин
Аршамбо, служивший в охране королевского замка Лувр. Он стукнул в пол своей
аркебузой и строго возгласил:
— Господин Эртебиз, следуйте за мной! — Но тут увидел, что из-за прилавка
высовывается сестра, и сейчас же добавил вполголоса: — Не знаю, зачем ты там
понадобился, зять, но нас тут четверо. Пойдем.
Появились и трое остальных. Однако Эртебиз, вместо того чтобы читать
молитвы, накинулся на солдат. Он грозил им Лигой, где он, мол, состоит на
службе и на жалованье. А там служить — совсем другое дело, чем в охране короля,
который только с мальчишками и возится. Уже с церковной кафедры проповедуют
против такого безобразия.
— Ладно, ладно, приятель Эртебиз, — отвечали солдаты, — но ты уж, сделай
милость, пойдем; может, нам и не придется тебя вешать.
Тут вмешалась жена: — А сколько людей верили вам да пошли, а потом так и не
вернулись? Ты останешься здесь, брат, вместо него, и несдобровать тебе, если с
моим стариком приключится беда!
Так аркебузир Аршамбо остался в лавке в качестве заложника, а бельевщика
Эртебиза трое вооруженных людей отвели в замок Лувр. Ворота, мост и арка были
хорошо известны бельевщику — сколько раз ходил он этой дорогой в колодец Лувра
в финансовое ведомство, которое неусыпно наблюдало за его доходами! Но дальше
все было ему незнакомо, и ничего не стоило его напугать или ошеломить: каждый,
кто был здесь за своего, задирал перед ним нос, а почему, неизвестно —