Скачать:TXTPDF
Генерал Коммуны

— Он ткнул пальцем в сторону Рульяка, и все посмотрели на деревянные неуклюжие башмаки Луи.

Толпа быстро прибывала, всасывая в себя прохожих из соседних улиц. Урбэн топтался на повозке, отчаянно жестикулируя. Он говорил о том, как установить порядок на фабрике. Его слушали жадно, поправляли, подбадривали. Ему хотели и боялись верить. Тревога невидимо бродила среди людей. Рульяк чувствовал ее. Слишком близко звучали разрывы версальских батарей. Слишком молода была Коммуна. Урбэн тоже понимал настроение толпы.

Нельзя делать яичницу, не разбивая яиц, — говорил он. — Раз мы прогнали хозяев — значит, хозяева теперь мы. Вот стоит перед вами Рульяк, простой рабочий парень. Если он не боится лупить версальских бандитов, так чего же боимся мы? Пусть Пешар боится Коммуны, а нам все равно нет жизни без нее.

Внезапно Луи вспомнил ребят, дравшихся сегодня ночью в Соблонском парке, когда он спокойно спал дома. Мысль об этом была подобна спуску курка. Луи вскочил в повозку и стал рядом с Урбэном. Надо рассказать, что все неправда, что вчера он еще был подлым трусом.

Он видел перед собой маленькую площадь с мраморным высохшим фонтаном посредине. В детстве он играл здесь с мальчишками… Площадь запружена народом. Острые глаза Луи различают знакомые лица: тетушки Лизеты, соседей. Дочка Фано, остановившая его вчера, тоже стоит здесь. Люди смотрят на него с надеждой и гордостью. Луи хочется сказать им, чтобы они не беспокоились. Теперь он знает, за что надо воевать. Он не позволит Пешару выбросить их на улицу. Пока у него ружье в руках, он не пустит версальцев! Они должны верить ему, ведь он свой парень. Он родился и вырос здесь. Но от волнения Луи ничего не мог сказать, он всегда был робок и уж, конечно, не умел произносить речей. Наконец, глотнув воздух, он крикнул:

— Я их буду бить… версальцев, пока жив, чтобы этот Пешар…

Луи спрыгнул с повозки. У него слегка кружилась голова. Его обнимали, хлопали по плечу. Увидав рядом девушку с красным цветком, он улыбнулся ей и вспомнил, что ее зовут Жанна.

Раньше все считали Луи Рульяка неуклюжим, угрюмым парнем, и он никогда не заглядывался на девушек. Сейчас Луи забыл, что на нем закопченный мундир, и, краснея и улыбаясь, сказал девушке:

— Ты прости, что вчера так… я думал, что ты смеешься надо мной.

— Луи, пора идти, — позвал Урбэн.

Рульяк сделал шаг, но тут же остановился, хотел что-то сказать и не сказал. Он посмотрел ей в глаза, в самую черноту зрачков, и множество рыжих веснушек вспыхнуло на его покрасневшем лице. Может быть, это была та самая минута, о которой потом говорят: а помнишь, с чего началось? Она, перестав смеяться, церемонно вынула из волос гвоздику и вдела ее в петлицу отворота его мундира. Наверное, в старину так выбирали себе рыцарей.

Будь здоров, Луи!

До самого вечера Луи помогал Урбэну: составлял акты, носил уголь, запускал машину. Потом он забежал проститься с матерью. Когда он освободился, уже стемнело. С увитых глициниями террас уличных кафе его приглашали:

Гражданин! Стаканчик вина за Коммуну!

Он, улыбаясь, подносил руку к козырьку:

— Нет, в другой раз, очень спешу.

Он представлял себе, как в первой же атаке пойдет впереди всех. Он видел удивленные взгляды Жана Ехидки, Нерваля и всего батальона. Он шел все быстрее и наконец, подгоняемый нетерпением, пустился бегом, громко стуча деревянными подошвами.

Часовой не хотел впустить его без пропуска в здание штаба. Луи кричал, ругался, умолял, — откуда только у него брались слова. Наконец дежурный офицер разрешил Рульяку пройти. Луи долго метался в неразберихе глухих лесенок, коридоров, галерей с выбитыми стеклами. В углу сумрачного пустого зала он наткнулся на Нерваля. Он бросился к нему.

— Вижу. Не кричи. — Нерваль кивнул на человека, лежавшего на кушетке. Между бинтами, набрякшими кровью, Луи различил бледное, осунувшееся лицо Жана Ехидки. — Мио убит, — глухо сообщил ему Нерваль. Потом он поднял голову и оживился. — Зато и гнали же мы «мясников», Рульяк! Батальон получил отпуск на неделю.

Луи долго молчал, потом пролепетал:

Отпуск… а как же я?

Нерваль пожал плечами.

— Я не хочу отдыхать! — Губы Луи скривились, слезы обжигали глаза, все кругом двоилось. Чья-то маленькая рука с силой опустилась на его плечо. Вздрогнув, Луи обернулся, мигнул, — две большие слезы выползли на щеки. Перед ним стоял Домбровский. Взгляд его показался Луи таким понимающим, что испуг сразу прошел, и он, не стыдясь, смахнул рукавом слезы. Вдруг, исполнясь решимости, Луи принялся рассказывать Домбровскому все о Кодэ, о себе, о том, как его выгнали вчера ночью, о Пешаре…

Гражданин Рульяк, — помолчав, произнес Домбровский, — мне нужен ординарец для связи с южным участком. Это опасная работа. Если ты согласен, можешь сейчас же начинать.

— О, конечно, я буду работать, — поспешно ответил Луи. Когда старый мастер поручал ему новую работу, он смотрел на него совсем так же, как теперь Домбровский.

Адъютант передал ему пакет. Надо было пробираться пешком по внешним бульварам. Луи неуклюже, но старательно отдал честь и вышел.

Генерал, ваш выбор великолепен, — ревниво одобрил кто-то.

— Почему? — спросил Домбровский.

— Когда Рульяк появляется на фронте, его начинают обстреливать все версальские батареи, все их митральезы и ружья. Если он будет ординарцем, то совершенно замучает «мясников».

Домбровский наклонился к говорящему.

— А-а, вот это кто! Уберег свое жало в целости? Молодец! Злость, наверное, лучшее лекарство.

Отойдя к окну, Домбровский увидел внизу, на площади, маленькую фигурку Луи. Рульяк бегом пересек желтый круг света, бросаемый фонарем, и растворился в темноте.

Друзья

Опустив в ящик городской почты записку, адресованную Домбровскому, с просьбой приехать завтра вечером, Казимир Грудзинский остановился в нерешительности.

Только что прошел шумный майский дождь. Еще капало с карнизов, но небо прояснилось, оранжевые блики заходящего солнца засверкали на мокрых стеклах, и крикливая праздничная толпа сразу же заполнила нарядные улицы.

Грудзинскому хотелось погулять, привычка к одиночеству вскоре заставила его свернуть с многолюдной, с ее бесконечными аркадами улицы Риволи в темные щели переулков. Ветхие дома живо напоминали ему родную Варшаву; там где-то был точно такой переулок, и так же поднимался из подвальных кухонь тяжелый запах помоев, и так же сушилось белье на протянутых через улицу веревках. Грудзинскому казалось, что все это он уже когда-то видел; он остановился и растроганно погладил шершавую стену дома. Старухи, сидящие на скамейке у дверей, замолчали, подозрительно разглядывая прохожего:

— Ишь как нализался!

Грудзинский сунул руки в карманы и, ругая себя за сентиментальность, быстро зашагал прочь.

В одной из подворотен долговязый парень чистил мундир, хрипло напевая в такт своим движениям:

Nos forts sont nos cathedrales,

Nos cloches sont des canons,

Notre eau bénite des balles,

Notr Oremus — des chansons[6].

«Вот и вся их религия», — подумал Грудзинский.

Снова его окружал чужой, враждебный город. Но сегодня одиночество и тоска по родине не угнетали его. Он уезжал домой и, расставаясь с Парижем, прощал ему восемь лет затворнической жизни, болотную тину эмиграции, ядовитую клевету бульварных листков…

Сегодня он получил письмо из Польши. Друзья настаивали на немедленном возвращении на родину Домбровского, Грудзинского и Врублевского. Был подготовлен тайный переход через границу.

За последние годы они не раз получали подобные предложения, и Казимир Грудзинский в другое время отнесся бы к письму более скептически. Но сейчас одно обстоятельство заставило его принять предложение без колебаний. Этим обстоятельством было участие Домбровского в Коммуне.

Со времени разгрома восстания 1863 года для Казимира Грудзинского и его друзей имя Ярослава Домбровского стало знаменем, бережно хранимым для будущих боев. Среди революционной части эмигрантских кругов окрепло наивное убеждение, что если бы Домбровского не арестовали накануне восстания и если бы заговорщики действовали по его плану, то ход событий был бы иным.

Эта наивная вера подкреплялась честным и благородным образом жизни Домбровского в эмиграции. Его военный талант и авторитет дальновидного и решительного руководителя, его опыт и связи стяжали ему славу признанного вождя польской революции. Даже здесь, в Париже, одним обаянием своего имени (так по крайней мере казалось Грудзинскому) он увлек за собой в Коммуну десятки поляков. Грудзинский был уверен, что Рожаловский, братья Околовичи, Броневский, Свидзинский пошли служить офицерами в штаб Домбровского, не имея других побуждений, кроме любви к нему.

С тех пор как образовалась Коммуна, Грудзинский виделся с Ярославом и Валерием всего дважды; последний раз — месяц тому назад. Тогда Казимир заявил, что считает их участие в Коммуне ненужным риском. Он сочувствует парижанам, но жизнь друзей принадлежит родине. Домбровский и Врублевский не имеют никакого права рисковать собою ради чужого дела. Они поспорили в тот вечер, но так ни о чем и не договорились. Грудзинский был старше своих товарищей и в глубине души оправдывал их увлечение, особенно Ярослава, солдата по призванию. Когда Казимир узнал из газет, что бои стали принимать ожесточенный характер и положение Коммуны начало ухудшаться, когда тишину его кабинета все чаще стал нарушать рокот орудий, он понял, что настало время увезти Ярослава и Валерия, спасти их для родины. Письмо из Польши лучшим образом разрешало вопрос. В прошлом после таких писем Казимир и Врублевский с трудом удерживали Домбровского от опрометчивого решения — уехать. Он искал любого предлога, чтобы вернуться на родину, снова приняться ковать восстание. Коммуна представлялась Казимиру лишь отдушиной, через которую нашли выход томившие Ярослава сила и энергия. Но каким ненужным и чужим окажется все это! Как будет счастлив Ярослав!

Грудзинский шагал, не замечая луж, и, отбивая размер, читал вполголоса стихи Мицкевича:

Мир затыкал от наших жалоб уши.

Меж тем из Польши доносились стоны,

Как похоронные глухие звоны.

Желали сторожа нам смерти черной,

Могилу рыли нам враги упорно,

А в небесах надежда не светила.

И дива нет, что все для нас постыло…

Он не заметил, как очутился на площади перед Оперой. Афиши извещали, что сегодня даются «Гугеноты» Мейербера. До Коммуны в лучших театрах Парижа шли пошлые оперетки, теперь ставились классические оперы, звучала музыка Бетховена.

Обрадованный, он купил билет и прошел в театр. Раздался второй звонок, публика хлынула из фойе в уже переполненный зал. Казимир с любопытством разглядывал пеструю толпу обитателей Монмартра, Белью, Бельвилля — рабочих, ремесленников, пожилых женщин в старомодных, плохо сшитых платьях, федератов, студентов, офицеров Коммуны — вчерашних механиков или красильщиков. Повсюду шныряли мальчишки, собирая в гремучие кружки «в пользу вдов и сирот Коммуны». Галерка переселилась в партер. Грудзинского раздражали их грубые голоса, запах дешевого табака, щелканье орехов… Они чувствовали себя уверенней, чем он — завсегдатай оперы! На великолепном занавесе висела огромная карикатура на Тьера.

Кто-то дернул Грудзинского за рукав, и простуженный голос

Скачать:TXTPDF

— Он ткнул пальцем в сторону Рульяка, и все посмотрели на деревянные неуклюжие башмаки Луи. Толпа быстро прибывала, всасывая в себя прохожих из соседних улиц. Урбэн топтался на повозке, отчаянно