смея ей противоречить, боясь поссориться, в этом он не поддавался. Она не имеет права жить без призвания, без страсти. Он стойко переносил ее гнев и несколько раз бесстрашно нарушал запрет говорить на эту тему.
Тулина она терпеть не могла, поэтому Ричард боялся рассказать ей про свою диссертацию. Дело в том, что, посмотрев у Крылова материалы, он решил связать диссертацию с возможностями воздействия на грозу по методу Тулина. Сделать это надо было втайне от Голицына, придется многое перекроить, наверное, в срок не уложиться, но он шел на все. С Крыловым договорились пока что Тулину ничего не сообщать, чтобы не взваливать на него лишнюю ответственность.
В воскресенье с утра Женя уговорила отправиться в горы. Карабкались по заброшенной, усеянной камнями дороге. Раскаленный щебень жег подошвы. Внизу, в зарослях ивняка, шумела Аянка, а дальше, на плоскогорье, открылись желтенькие коттеджи поселка, бетонные полосы аэродрома, блестящие крестики самолетов и за коробочкой аэровокзала продолговатый кирпичный сарай тулинской лаборатории.
Ричард сказал:
— Студенты, запомните: изображение этой скромной постройки войдет во все хрестоматии.
Катя фыркнула:
— Тоже мне лаборатория — конюшня!
— Слушай сюда, — сказал Ричард, — все великие открытия происходят в подобных сараях. Когда лаборатория получает хорошее помещение, она начинает плохо работать. Чем велик Тулин? Первое…
— Сколько можно! — сказала Женя. — У нас отрыжка от твоего Тулина.
Он никак не мог понять ее раздражения; словно назло, она принялась нахваливать Бочкарева, как будто каждый настоящий ученый должен быть горбатым.
— Не помогаем мы ему, — сказала она.
— А чего ему помогать? — спросил Алеша Микулин.
— Так он же прикреплен к нашей группе. С него спрашивают за воспитательную работу.
Ричард поддержал ее.
— Он жаловался, что понятия не имеет, чем вы живете. Хоть бы обращались к нему, раскрыли разок-другой свои души.
— Почему преподавателям так хочется знать, чем мы живем? — сказала Катя.
— Чтобы искоренять ваши пережитки и взгляды.
— Старики хотят знать, чем мы отличаемся от них, — сказала Женя.
— Ничего подобного, — сказал Алеша, — они хотят, чтобы мы без конца занимались. Все сводится к этому.
— Все равно будут говорить, что их поколение было в нашем возрасте идейнее, — сказала Женя.
— А какие у меня взгляды? — спросил Алеша. — Понятия не имею.
— День прошел — и ладно, вот твои взгляды, — сказала Катя.
— Симпомпончик ты мой!
— Убери лапы.
— А ты не упрощай, — сказал Алеша. — Я стиляга. Я не хочу на периферию. Я люблю бары. Я циник, и ты должна меня терпеливо воспитывать.
И, схватив Женю за руки, принялся победно отплясывать рок. По приезде сюда он первым делом раздобыл летную фуражку, надел самодельные шорты и стал разыгрывать небесного бродягу. Ему нравилось, что его считали способным, но ленивым, нравилось изображать циника, скептика, и обижало, когда в группе к нему переставали относиться всерьез.
Разделись. Со стоном опускались в ледяную воду, выскакивали, прижимались к горячим валунам.
Женя закидывала руки, вода скатывалась по смуглой спине, блестели капли, был виден темный треугольник под мышкой. Ричард отворачивался. Он мучительно завидовал Алеше, который мог шлепать Женю по спине, подмигивать — чинная деваха? — и Ричард глупо смеялся и никак не мог решиться обнять ее голые плечи. Вместо этого он сердился, доказывая, что надо как-то помочь Тулину, ругал Агатова, ему хотелось сказать что-то умное, едкое, необычное, и все время получалось не то.
Никто из студентов не видел в Агатове ничего плохого. Агатов их вполне устраивал. Дает списывать материалы чужих замеров, не мешает, выхлопотал деньги за полеты.
— А насчет грозы он правильно запрещает, — сказала Катя. — Кому охота грохнуться? Страшно вспомнить, как нас мотало.
Женя повела глазами на Ричарда.
— Тебе-то и вовсе нечего выступать против Агатова.
Ричард заметно смутился и замолчал.
— Кто их разберет, — примирительно сказал Алеша. — Голицын больше нашего знает.
— Почему ты не желаешь вникнуть? Ты же способный парень! — сказал Ричард.
Алеша повернулся лицом к солнцу, похлопал себя по животу.
— Плевал я на свои способности. С ними одно мучение. Ты вот талантливый, вникаешь, и что? Приходится бороться. Кому-то помогать. Расстраиваешься. Нет, это не для меня.
Он включил карманный приемник Ричарда, поймал музыку.
— Станцуем?
Женя покачала головой.
— Жарко.
Она пошла к реке, забралась на косо торчащую корягу, легла лицом к воде, свесив руки в бурливый поток.
Судорожная музыка джаза странно звучала среди отрогов, заросших алыми кустами шиповника. Шумела каменисто река, задумчиво смотрели черно-сизые горы с белыми обливами ледников.
Незнакомая красота этого края вызывала у Жени тревогу. Горы непрестанно менялись, синие, голубые, лиловые, иногда они куда-то исчезали, становились плоскими, как нарисованные, или старыми, морщинистыми, как складки слоновьей кожи, молочные туманы стекали по их расщелинам, там, наверху, шла какая-то жизнь, полная значения, мудрая и справедливая.
Фигуры Алеши и Кати дергались и сплетались, подхлестываемые ритмом джаза. Что-то нелепое, стыдное показалось Жене в этих движениях перед бесстрастным лицом гор.
— Бросьте вы, — крикнула она, — нашли место где разлагаться!
Ричард выключил приемник. Он всегда слушался, когда она говорила таким тоном.
— Я тебя понимаю, — сказал Алеша. — Первобытные условия. Сюда бы горный бар, коктейль «Блед-Мэри».
Женя смотрелась в воду. Зеленые космы реки разрывали, уносили отражение, из глубины на нее смотрело, то исчезая, то появляясь, зыбкое, смутно похожее, а еще ниже, между обросшими камнями, чуть вздрагивая плавниками, застыли рыбы.
— Послушайте, согласился бы кто из вас увидеть свою смерть? — не поднимая головы, неожиданно спросила она.
— Фу, я бы ни за что! — сказала Катя. — После этого нет смысла жить.
— Жизнь и так не имеет смысла, — небрежно изрек Алеша.
— А смерть тем более, — сказал Ричард. — Не знаю ничего глупее смерти.
— Я думаю, что если бы люди могли видеть свою смерть, — сказала Женя, — они бы ничего не боялись. Они стали бы лучше. Они говорили бы правду.
Алеша растянулся на камнях, шумно зевнул.
— Кому нужна твоя правда? От нее одни неприятности.
— Надо и без этого сметь говорить правду, — сказал Ричард.
Катя засмеялась.
— Попробуй.
И Алеша тоже засмеялся.
— В самом деле, почему б тебе не попробовать?
— Начни с Тулина, — сказала Женя. — Скажи ему, что он трус. Струсил перед Агатовым, когда мы попали в грозу.
— Оставь Тулина в покое, — сказал Ричард.
— Ага, видишь, ты даже слушать правду не хочешь! — сказала Женя. — Ты влюблен в Тулина. Ребята, посмотрите, он стал причесываться под Тулина.
— Давай клади его, Жека, на лопатки.
Несмотря на дружбу, они относились друг к другу безжалостно, презирая сантименты, нежности и прочие пережитки далекого детства. Таков был стиль. Так было принято. Лучше злиться, чем страдать, лучше высмеивать, чем злиться.
В лаборатории Ричард сам был таким, но с ними он невольно становился в позу старшего. Его раздражал их дешевый цинизм, дешевый потому, что зубоскалить было легче легкого, он умел это получше их, однако жизнь, он убедился, гораздо более сложный процесс; сначала ее воспринимаешь по законам арифметики, а потом…
Они быстро усвоили, что от правды одни неприятности. Но есть другой счет, другая система измерений, и там правда — высшее удовольствие. И необходимость. И так уже накопилось слишком много брехни. Придет время, когда правда станет для человека необходимостью, а не огорчением. Который раз он клялся себе, что отныне и во веки веков он будет врезать правду всем и каждому. Не уклоняться, не молчать, а пользоваться каждым случаем, чтобы выложить всю правду. Пусть обижаются. Пусть неприятности — он готов на все.
— Ну, чего ты изгиляешься? — сказал он Алеше. — Старо. Хотя бы свое что-нибудь придумал.
— Лень. Жира! Жиирра! — блаженно пропел Алеша.
— А вообще чего ты добиваешься!
— Понятия не имею.
— Эх ты, пищеварительный тракт! Какая твоя позитивная программа? По субботам, выпросив у отца трешку, стоять в очереди в кафе-мороженое? Девочки. Стиль. Шпаргалки. Волейбол. Кино. Анекдоты. Липси… Ничего не забыл?
Алеша сплюнул.
— Напиши статью в «Юность»: прав ли Алеша Микулин? А как думаете вы, дорогие друзья? И двадцать тысяч пенсионеров меня осудят.
— Он тебя разоблачил, Алеша, — сказала Катя. — А вот Женю слабо.
Алеша сделал мостик, демонстрируя свою тренированную мускулатуру спортсмена.
— «Разоблачил»! А что он может предложить? Да, кафе-мороженое. Чихать мне на твою грозу, и на твою молнию, и прочие загадки природы. Посмотри на своего Тулина и Крылова. Что они имеют с этих великих проблем? Ишачат в этой дыре. Докажут сотне стариков, что заряды распределяются не так, а этак! И вся хохма!
Теперь мог бы улыбнуться Ричард. Он добился своего. Самое трудное — вызвать их на спор. Но его занимала только Женя. Он говорил, в сущности, для нее, а она молчала. Все, что происходило здесь, происходило прежде всего между ними двумя. Не глядя на нее, он чувствовал, как она лежит на коряге, охватив голыми ногами скользкий ствол.
— У нас редчайшая возможность, — сказал он. — Это же раз в столетие. Вы можете участвовать в крупнейшем открытии. А вы? Курортники! Агатов вас устраивает. Избавил от опасных полетов. Какого же хрена вы тут кокетничаете: ах, жизнь не имеет смысла! Тоже мне циники-битники. Еще смеете Тулина называть трусом. Кто же трус? — Он уже разошелся, освобождаясь от своего жалкого чувства связанности.
— А вот про Женю слабó, — снова сказала Катя.
Они засмеялись. «Осторожнее», — сказал он себе.
— Что ж ты замолчал? — сказала Женя.
Он понимал, что сейчас решается что-то важное для них обоих, особенно для него, и все зависит от того, осмелится ли он довести до конца этот разговор, начатый, по сути, ради нее.
— А ты тоже прикидываешься, что тебя ничто не трогает. — Он повернулся к ней. — Тулина высмеиваешь! Какое ты имеешь право? Что ты перед ним такое? — «К черту всякую осторожность», — подумал он. — Зачем ты учишься? Рассуждаешь про смерть, а боишься заглянуть в свое будущее. Ты же не любишь свою специальность. Служащая. За полчаса до звонка будешь собираться…
Она вся сжалась, и ему стало жаль ее, но он знал, что лучше ничего не смягчать. Вместо этих дурацких разговоров взять ее на руки и понести, ей бы это понравилось. Если бы он мог решиться на такое.
Вдруг она соскользнула с коряги, схватила свое платье, туфли и, прыгая с камня на камень, стала перебираться на другой берег.
На середине реки она поскользнулась и чуть не свалилась в кипящую воду. Катя вскрикнула.
— Что ты наделал? — накинулась она на Ричарда.
— Получил? Правда, правда… — передразнил Алеша. — Это только в спорте объективная правда. Секунды и метры — и будь здоров.
На другом берегу Женя оделась и пошла вниз вдоль реки.
По зеленым отрогам высоко поднимались красноватые колонны лиственниц. Леса здесь стояли чистые, просторные, как парки. Река торопилась, перекатывая на ходу камни, неслась без смысла и цели. Жене показалось, что когда-то с ней уже было это — река, солнце, горячие камни, — давным-давно, наверное, в детстве, и она ужаснулась, поняв, что детство — это давным-давно. Ей вдруг захотелось в Москву, к маме, скорее назад, в то время, когда мама называла ее Жужей, когда ничего не надо было решать и всегда можно было спросить: почему? Уже не впервые Ричард приставал к ней со своими противными вопросами, после