для того, чтобы отличать один предмет от другого; но нечто подобное еще нельзя назвать понятием; это не что иное, как субъективное представление. Что такое смутное понятие, это должно оставаться его тайной, ведь иначе оно было бы не смутным, а отчетливым понятием. — Отчетливое, говорят, это такое понятие, признаки которого могут быть указаны. В таком случае оно, собственно говоря, есть определенное понятие. Признак (если уж верно понимать его) есть не что иное, как определенность или простое содержание понятия, поскольку это содержание отличают от формы всеобщности. Но признак) вовсе не обязательно имеет это более точное значение, он вообще лишь определение, посредством которого некий третий отмечает (inerkt) для себя тот или иной предмет или понятие; поэтому признаком может служить весьма случайное обстоятельство. Вообще он выражает собой не столько имманентность и существенность определения, сколько соотношение его с некоторым внешним рассудком. Если рассудок действительно есть рассудок, то он имеет собой понятие и отмечает для себя его не чем иным, как тем, что содержится в понятии. Если же признак отличен от того, что содержится в понятии, то он некоторый знак или какое-то иное определение, принадлежащее к представлению о вещи, а не к ее понятию. — А что такое неотчетливое понятие — это можно оставить без внимания как нечто излишнее.
Адекватное же понятие — это нечто высшее; перед рассуждающим о нем предстает, собственно говоря, соответствие между понятием и реальностью, что уже есть не понятие, как таковое, а идея.
Если бы признак отчетливого понятия действительно должен был быть самим определением понятия, то логику поставили бы в затруднение простые понятия, которые согласно другому делению противопоставляются сложным. Ведь если бы был указан истинный, т. е. имманентный, признак простого понятия, то нельзя было бы считать это понятие простым; если же не указали бы такого признака, то понятие не было бы отчетливым. Здесь выручает ясное понятие. Единство, реальность и тому подобные определения признаются простыми понятиями, пожалуй, только потому, что логики оказались не в состоянии найти их определения и поэтому удовольствовались тем, чтобы иметь о них просто ясное понятие, т. е. не иметь никакого. Для дефиниции, т. е. для указания понятия, обычно требуют указания рода и видового отличия. Она дает, следовательно, понятие не как нечто простое, а как то, что имеет две поддающиеся счету составные части. Но такое понятие не становится еще от этого чем-то сложным. — Перед рассуждающим о простом понятии предстает, по-видимому, абстрактная простота, единство, не содержащее внутри себя различия и определенности и поэтому не составлющее того единства, которое свойственно понятию. Поскольку предмет имеется в представлении и, в особенности, в памяти или же поскольку он абстрактное определение мысли, он может быть совершенно прост. Даже самый богатый по своему содержанию предмет, например дух, природа, мир, а также Бог, если он без всякого понятия берется в простом представлении о столь же простом слове: дух, природа, мир, Бог, есть, правда, нечто простое, чем сознание может довольствоваться, не выделяя для себя далее какого-либо отличительного определения или признака; но предметы сознания не должны оставаться такими простыми, не должны оставаться представлениями или абстрактными определениями мысли, а должны быть постигнуты в понятии, т. е. их простота должна быть определена вместе с их внутренним различием. Сложное же понятие — это то же, что деревянное железо. О чем-то сложном можно, правда, иметь то или иное понятие, но сложное понятие было бы чем-то худшим, нежели материализм, который признает сложным лишь субстанцию души, а мышление все же считает простым. Неразвитая рефлексия прежде всего наталкивается на сложность как на совершенно внешнее соотношение, на худшую форму, в которой можно рассматривать вещи;
даже самые низшие создания должны обладать некоторым внутренним единством. А еще и переносить форму самого неистинного наличного бытия на Я, на понятие, — это уж чересчур, это полное неприличие и варварство.
Понятия, далее, разделяют в особенности на контрарные и контрадикторные. — Если бы при рассмотрении понятия дело шло о том, чтобы указать, какие имеются определенные понятия, то пришлось бы привести все возможные определения, — ведь все определения суть понятия и тем самым определенные понятия, — и все категории бытия, равно как и все определения сущности, надлежало бы привести как виды понятий. Впрочем, в сочинениях по логике — в одних больше, в других меньше, как кому вздумается, — говорится о том, что имеются понятия утвердительные, отрицательные, тождественные, условные, необходимые и т. д. Так как подобные определения уже не имеют отношения к природе самого понятия и потому, когда они приводятся при рассмотрении его, находятся не на подобающем им месте, то они допускают лишь поверхностные толкования слов и не представляют здесь никакого интереса. — В основании контрарных и контрадикторных понятий — различие, на которое здесь обращают особое внимание, — лежит рефлективное определение разности и противоположения. Они рассматриваются как два отдельных вида, т. е. каждое как неподвижно существующее само по себе и безразличное к другому, рассматриваются без всякой мысли о диалектике и внутренней ничтожности этих различий;
как будто то, что контрарно, не должно быть определено точно так же и как контрадикторное. Природа и существенный переход тех рефлективных форм, которые ими выражаются, рассмотрены нами в своем месте . В понятии тождество развито во всеобщность, различие — в особенность, противоположение, возвращающееся в основание, — в единичность. В этих формах указанные выше рефлективные определения таковы, каковы они в своем понятии. Всеобщее оказалось не только тожественным, но в то же время и разным или контрарным по отношению к особенному и единичному и, далее, также противоположным им или контрадикторным; но в этом противоположении оно тожественно с ними и есть их истинное основание, в котором они сняты. То же можно сказать об особенном и единичном, которые точно так же суть тотальность рефлективных определений.
Далее, понятия разделяют на подчиненные и соподчиненные, — различие, которое более подходит к понятийным определениям, а именно к отношению всеобщности и особенности, говоря о которых мы мимоходом и употребили эти выражения 25. Только обычно их равным образом рассматривают как совершенно неподвижные отношения и потому выставляют относительно них ряд бесплодных положений. Наиболее обстоятельный их разбор опять-таки касается отношения контрарности и контрадикторности к подчинению и соподчинению. Так как суждение есть соотношение определенных понятий, то лишь при его рассмотрении должно выясниться истинное отношение [этих определений]. Подобная манера сравнивать эти определения без всякой мысли об их диалектике и о непрестанном изменении их определения или, вернее, об имеющемся в них сочетании противоположных определений делает чем-то бесплодным и бессодержательным все рассуждение о том, что в них согласно и что нет, как будто это согласие или несогласие есть нечто обособленное и постоянное. Великий Эйлер, необыкновенно плодотворный и проницательный в схватывании и комбинировании более глубоких отношений алгебраических величин, и в особенности трезворассудочный Ламберт и другие пытались этот вид отношений между определениями понятий обозначать линиями, фигурами и т. п.; вообще намеревались возвести — а на самом деле скорее низвести — способы логических отношений в некоторое исчисление. Уже сама попытка такого обозначения сразу же предстает как сама по себе пустая затея, как только сравнивают между собой природу знака и того, что должно быть обозначено. Понятийные определения — всеобщность, особенность и единичность — несомненно, розны, так же как и линии или алгебраические буквы; далее, они также противоположны [друг другу ] и в этом смысле допускают применение знаков plus и minus. Но сами они, а тем более их соотношения, если даже ограничиваться [отношением] подведения и присущности, имеют по существу своему совершенно иную природу, чем буквы, линии и их соотношении, чем равенство или различие величин, чем plus и minus, чем взаимное положение линий или их соединение в углы и положения замыкаемых ими пространств. Подобного рода предметы имеют по сравнению с определениями понятия ту отличительную особенность, что они внешни друг другу и имеют неизменное определение. Если же понятия берутся таким образом, что они соответствуют подобным знакам, то они перестают быть понятиями. Их определения не такое мертвенно-неподвижное, как числа и линии, к которым их соотношения не принадлежат; определения понятия суть живые движения; различенная определенность одной стороны непосредственно внутренняя также и для другой стороны; то, что для чисел и линий было бы полным противоречием, неотъемлемо присуще природе понятия. — Высшая математика, которая также доходит до бесконечного и допускает для себя противоречия, для изображения таких определений уже не может пользоваться своими прежними знаками; для обозначения еще весьма далеко от понятия представления о бесконечном сближении двух ординат или для приравнивания дуги бесконечному числу бесконечно малых прямых линий она не может сделать ничего другого, как начертить указанные две прямые линии друг вне друга или вписать в дугу прямые линии, однако как отличные от самой дуги. Когда речь идет о бесконечном, а именно оно здесь важнее всего, — высшая математика отсылает к представлению.
Что прежде всего побудило к указанной попытке, — это главным образом количественное отношение, в котором, как полагают, находятся друг к другу всеобщность, особенность и единичность. О всеобщем говорят, что оно шире особенного и единичного, а об особенном — что оно шире единичного. Понятие есть конкретное и самое богатое [по содержанию], так как оно есть основание и тотальность предыдущих определений, т. е. категорий бытия и рефлективных определений; поэтому последние, правда, выступают и в нем. Но о природе его судят совершенно превратно, если их еще удерживают в нем в указанной абстрактности, если «больший объем» всеобщего понимается так, что оно есть-де нечто большее или некоторое большее количество (Quantum), чем особенное и единичное. Как абсолютное основание понятие есть возможность количества. (Quantitat), но равным образом и возможность качества, т. е. его определения различны также качественно; поэтому их рассматривают вопреки их истине уже в том случае, если полагают их только в форме количества (Quantitat). Подобным же образом, далее, рефлективное определение есть нечто относительное, в чем имеет видимость (scheint) его противоположность; оно не находится во внешнем отношении, как какое-то определенное количество (Quantum). Но понятие есть нечто большее, чем все это; его определения — это определенные понятия и сами по существу своему суть тотальность всех определений. Поэтому числовые и пространственные отношения, в которых все определения обособлены друг от друга, совершенно не подходят для выражения такой внутренней тотальности; скорее они самое последнее и самое худшее из