не спал, все дознал, все, козел рыжий подслушал.
Молвил: – Ну-те, соколята, пойду-ка я красного квасу испить!..
3
Тяжко пали над головами косые низкие своды. Бросили по ним шаткие светы слюдяные фонари.
Стража ввела Иогана Веттермана с завязанными глазами и еще двоих с ним.
– Развяжите глаза! – сказал Иоанн.
Медленно и внятно заговорил Бомелий: – Идет про тебя, Веттерман, молва, что зело ты погречески и по-латыне знаешь. Желает царь перевести свою либерею. Дадут вам десять человек писцов. Царь, аки бог: из мала велика чинит. Коли переведете, как никто, пожалованы будете. Ну, гляди, какие тут книги есть!
Был Веттерман рыжебород и благообразен. Степенно подошел к раскрытому сундуку.
– Плохое у тебя чутье! – засмеялся Иоанн и молвил Бомелию: – Сымай печати!
Забегал Елисей, обламывая свинец, раскручивая проволоку. Один за другим со звоном раскрылись сундуки.
Стоял Веттерман, прямой, как доска; забрал несколько книг на свет. Попались алхимические: Анонима Космополита – по-латыни и арабские: Алмамун и Алманзор. Взял еще. Были то: Ливиевы «Истории», Светониевы «Истории о царях» и Юстинианов кодекс на пергамине. – Затрясся Веттерман; вынимал, обдувал пыль, громоздил на полу горы; волосы у него ко лбу прилипли, забыл про царя совсем.
Иоанн глянул в глаза: – Што, переведешь?
Поднял Веттерман голову, подумал, задышал шумно.
– Государь, сокровища, равного сему, в мире нет. Но, если б дал ты мне даже все свое царство, и тогда бы не взялся. Ищи, кто поумнее, – бессилен тут разум мой!
– Нет, нет! Не умеем! – закричали немцы. Дрожа, смотрели на Иоанна, грозы ждали. Засопел царь выгнутым носом, скосились глаза медяные.
– Опасаетесь, не просидеть бы весь век за работой? Ладно, ступайте! Других сыщу!
Ударил посохом – высек искру. Вышли немцы. Плюнул вслед, захлопнул сундук.
В великом гневе прошел Иоанн к себе в опочивальню. Не ведал, на чем бы душу отвести.
Была у него забава: птенцам голубиным головы сворачивать, стоя на крыльце, суке меделяновой своей бросать.
Кликнул кравчего: – Подать мои два гнезда голубей кизылбашских!
Склонился тот, глаз на царя не смеет поднять!
– Повыпустил голубей молодой царевич Иоанн, – тихо сказал он.
Заклокотал царь, прелютостью наквашен: – Зови тотчас царевича сюда!
Прошел в палату Крестовую, засопел, дожидаючись… Были подписаны стены темным золотом, пол мощен дубовым кирпичом. Лежало полковра: по лазоревой земле – собаки и козы в травах.
Вошел царевич.
Удивился Иоанн, прошел гнев.
– Здравствуй, чадушко! Чего нынче ел?
Тихим, бледным голосом ответил царевич: – Уху курячью, утку верчоную, тетерева глухого под заваром.
– Славно ел, – кивнул Иоанн; взвизгнул, вдруг, тонко сказал в нос: – А голубей моих куды девал?
Дрогнул розовый на губе пух. Улыбчиво ответил: – Повыпустил!
Изумился Иоанн: не было ярости. Тут – запотел в руке посох инроговой кости.
Царевич ладонью по волосам провел. (Не любил, коли кто таково делал.) Спросил грозно: – А иных моих голубей тож повыпустишь?
– Повыпущу!
И опять рукой по волосам провел.
Взмахнул посохом Иоанн. Упал царевич. Потекла на ковер злая струечка. Застыл Иоанн, завопил, кинулся поднимать. Потянул за руки – вянут, не бьются голубые прожилки, глухо стукает, назад запрокидывается голова.
Поднялся, завопил опять; никто не откликнулся. Прислушался к сердцу: ворочалась в нем склизкая, скверная немогота.
Полыхал кругом свет-багрец, багряными стали на ковре травы. Лежал царевич и – мертвый – «мудрым смыслом сиял»…
5
Крался Шкурлатов подземным ходом к башне Тайницкой. Были у него в руках железный лом да фонарь.
Где-то послышались голоса. Замер. – Нет никого.
Ухало сердце. Шушукала, звенела гиблая темнота.
Вот и тайник. – Забит дверной глазок медью досчатой. Замок в кольцах проемных крепок… Давно уж на звоннице полдень отбило. Время – Ивашку Драного ждать.
Забродил по ходу Шкурлатов. Пробирался к реке, смотрел, не идет ли замочный мастер. Прошел час. И два. Невмоготу стало. – Покинул в беде Ивашко?
Убоялся царя Драной!
Кинулся к тайнику. Грянул лом. – Гулом пошли своды. Что за диво? будто и не заперт – отполз в сторону засов.
Отворил дверь – в глаза желтый, что пиво, свет ударил. – Стоят в тайнике: Бомелий, дьяк Таврило Щенок, стража; качаются, коптят слюдяные фонари.
Сбили Шкурлатова с ног, накинули мешок, поволокли из полаты. Малость протащили и – метнули на пол каменный. Заскрипели куржавые петли, громыхнул засов, щелкнул замок…
6
Жалобно плакался, стонал в синеве перезвон: погребали царевича. Шел Иоанн за гробом, кланялся по сторонам, бил в грудь кулаком…
Секли у звонницы Петрока Малого людишек: искали на них государевых напойных денег – долги кабацкие.
Не жалели дьяки прутья. – «Пущай народ ноне гораздо терпит, – все легче будет царю горе снесть!» Опасались люди царского гнева, крестились широко, истово. Когда выносили из собора, потемнело вдруг, – солнце за тучу зашло.
Лежал на паперти Миколка блаженненький. Лохмотьишко на нем – клочья в полденежки. Подошел к нему Иоанн.
– Здрав будь, Микола, молишься?
Усмехнулся блаженный, взвел на него очи, полные гнева и слез.
– На тебя дивлюсь, на славного царя-губителя. Уж и великомученик ты, Иван, великомученики и все сподвижнички твои!
Забил бровью царь, быстро пошел прочь. Тут выглянуло солнышко. Жалобно плакался, стонал в синеве перезвон.
ЛЕТУН-РОКОТУН
Распростерся Иоанн перед образом Андреева письма Рублева, с поклонной колодочки трудного чела не подымал.
Вошел боярин-стольничий, стал в дверях: боязно слово сказать.
Не оборачиваясь, говорил Иоанн: – …Господи! Было у меня с тысячу человек детей; 346 народу побил много больше. Великой я любодей… Нынесына своего загубил…
Тихо сказал боярин: – Государь, дьяк Таврило Щенок на Ивашку Драного челом бьет!
Бил поклоны, качался, будто и не слышал Грозный.
Молвил боярин: – Закричал Ивашко намедни караул и сказал за собой государево слово. А у расспроса показал: сделает-де он с братом Еремкой крылья и полетит, что журавль. И по указу твоему, государь, сделал он летальную снасть, а не поднялся. А стали те крылья – шашнадцать рублей из твоей государевой казны.
Залютёл царь: – Не про смердов Драных казна припасаема! Доправить на них плетьями шашнадцать рублей, а достатки их все продать!
– Еще пришли, государь, из дальних стран богомольцы, про дивные дива сказывают; прикажешь ли звать на Красное крыльцо?
Обернулся Иоанн лицом опухшим, поклонился боярину в пояс: – А как тебя обо мне, убогом, в том бог известит…
Вышел царь в стихаре на крыльцо, сел с боярами на отдыхе. По бокам стыли рынды, знатные люди; внизу – богомольцы-странники.
Спросил Иоанн: – Откуда путь держите, люди божие?
Поклонились все, а один заговорил: – А идем мы селами да деревнями, городами теми с пригородками. Сбираем милостыньку спасенную для ради Христа, царя небесного. Ныне держим путь из города Мсквы. Исполнен есть дивности и лютых кудес город той. Как прошли мы от моря Хвалынскава до моря Синева на летний солнешной восход триста верст, – и в море том вода солона, – стоит подле него гора соляная. Из той горы протекли три реки: река Вор, река Иргиз и река Гем; сия же, до моря не дошед, пала в ночь. Потом легли пески Каракум, река Кеидерлик и река Сарса. Оттоле ж – две тыщи верст лесами дремучими, да еще две тыщи верст-и город Мсква. – Будто горы, там дома превеликие; без коней, огнем железные колымаги движутся; хитро ладят летунов рокотящих, кудесами на воздух подымаются. Там живут без царя, звезде о пяти концах поклоняются; стоят церкви закрыты; над Христовой верой насмехаются…
– Ой, вы, люди божие! – вскинулся Иоанн. – Сеете вы рожью, да жнете ложью! Али посмеяться надо мной задумали? Не может того на свете быть!
Закрестились, закланялись странники: – Воистину видели все то, государь-батюшка! Дана им от бога власть на триста лет…
Тут подняли все головы вверх.
Закрыв солнце, летел над теремами летун-рокотун, сотрясая воздух, трубил страшно. Повскакали, попадали ниц бояре, закрывали стрельцы руками лица. Молча следил Иоанн жужжавый полет; билась за бровями грозная дума.
– Ивашко Драной летит! – кричал народ. Били тревогу… Тут летун-рокотун в небе растаял.
Позвал царь в палаты воевод и бояр.
НА МСКВУ!
Собрался походом Иоанн на Мскву – город лихой и дальный. Пришла конница с Терека, Ногайских степей и Волги, да иных земель многие прибылые люди. Строилось по улицам войско: пушкари, пищальники, опричники и стрельцы.
Ползли на смотр гуляй-города, крытые медной броней, пищали полуторные и затинные, пушки-огненки, гауфницы-волкометы. Торчком стояли кончары, периаты, шестоперы да щиты.
Отслужил царь в Покровском соборе обедню, помолился жарко о даровании победы; потом объявил трехдневный пост.
От Самотека – к Мещанской непроходимою толщей – жирный сухаревский затор.
На развале толкаются, орут, торгуют. Зазывают к пыхтящим жаровникам: «откушать!» Гнусит калека: – Обратите внимание на мои несчастные страдания!
– Я без рук, без ног, меня оставил господь бог. Ради Христа помогите, пожалуйста!
Льется в палатках с рук на руки ситец. Несет дегтем и кожей. Прилип к синему небу – не отлипает пестрозвучный сухаревский гам.
В мясном ряду появились два человека. Были у них синие, будто с холоду, лица. Нелепая, старинного покроя одежда; тесаки и за плечами длинные ружья, словно только что снятые с музейных витрин.
Один из них унес с прилавка баранью ногу. Торговка схватила его за руку: – Неча трогать! Проходи дале!
Встретилась глазами – отпрянула, заголосила: холодная была, как лед, рука. Тут странных людей заметили другие; метнулись прочь, опрокидывая лотки, давя друг друга. Заверещал свисток, закрутила, замела все суматоха. Через две минуты на площади была пустота…
У Петровских ворот в трамвай вошел воин. Его приняли за актера; но постепенно начало тревожить синее, будто с холоду, лицо. Стоявший рядом толстяк посмотрел ему в глаза и от страха умер. Трамвай стал. В давке зазвенели стекла. Все в ужасе бросились бежать…
В парикмахерскую, находившуюся вблизи Зоопарка, ввалились странные люди, грязные, усталые, точно пришедшие издалека. На них были черные овчинные шапки, выцветшие, зеленого сукна, кафтаны; у одного, высокого, оторван рукав, у другого – подвязаны платком зубы. Они с любопытством осматривались кругом.
Высокий внезапно засмеялся, указывая пальцем на одно из кресел. Хлопотавший подле него мастер сверкал молниеносной бритвой. Сидевший в кресле человек читал, нелепо вытянув перед собой тетрадь.
– Зуб дергани-ка! – обратился к мастеру человек с восковым лицом и подвязанной щекою.
– Ступай! Ступай! – рассердился тот. – Здесь не больница! Зубов не дерем!
– Допреж сего дирали, а ныне горды стали, – проворчал высокий, и все трое молча повернулись к выходу.
– Ну-ну, деревня! – краснея, закричал на высокого парикмахер и шепнул в стенное окошечко: – Петруша! Погляди, не стянули бы чего!..
В один и тот же час в разных местах, словно из земли, вырастали странные люди.
В учреждениях остановилась работа. Шире и шире раскручивал город судорожную спираль тревоги. Где-то возник и мгновенно оборвался трескучей скороговоркой – пулемет.
На Лубянке сплошной стеной перло