цивилизации и связанная с этим всеобщая жажда комфорта и наслаждений; и многое другое, чего я не могу здесь даже и перечислить.
Все это вело и ведет к одному — к оскудению человечества в духе и любви.
Духовен человек постольку,
1) поскольку он живет внутренним опытом, а не только и не просто внешним, телесно-чувственно-материальным,
2) поскольку он умеет отличать — нравящееся, приятное, дающее наслаждение от того, что на самом деле хорошо, объективно-прекрасно, истинно, нравственно, художественно, справедливо, совершенно, божественно и
3) поскольку он, различая эти два ряда ценностей, умеет прилепляться к совершенному, предпочитать его, насаждать его, добиваться его, служить ему, беречь его и в случае надобности умирать за него.
И вот, во всеобщей погоне за приятностями и удовольствиями, современное человечество растеряло это духовное измерение вещей и деяний; оно разлюбило духовность в жизни и вместе с тем разучилось любить, а научилось ожесточаться и ненавидеть.
В наши дни большинство людей жаждет не духа, а наслаждений; трепещет от несовершенства и близости к нему, а от земных, чувственных сладострастии всех родов и видов, пресыщаясь ими и хладея ко всему иному. Но что еще замечательней и фатальней — человечество наших дней выдвинуло соответствующие теории, учения, доктрины, оправдывающие и обосновывающие такую жизнь. Таковы учения: гедонизма, сводящего смысл жизни к наслаждениям, утилитаризма, успокаивающегося на пользе, экономического материализма, с его классовой борьбой и равным распределением земных благ и наслаждений, и т. д.
Но и это все могло бы быть не более, чем тягостным заблуждением, временным ослеплением: если бы, например, оказалось, что человечество ищет совершенного и только соблазнилось соблазном сладострастия,— подобно Одиссею, который стремится на свою родину и временно застревает у нимфы Калипсо; или подобно паломнику, идущему в Иерусалим и соблазнившемуся в пути земными утехами. Мы не ригористы, не педанты и не изуверы. Человек есть человек и не может обойтись без человеческого.
Страшно иное: страшно то, что люди наших дней не хотят иного, что они ожесточились в отрицании духа и любви, что они создали воинствующий мировой центр, хотящий словом и примером, лукавством и преступлением, мукой, нищетой, страхом и кровью навязать всему человечеству уклад бездуховный и противолюбовный, навязать всем людям слепоту безбожия и ожесточенность в этой слепоте.
И еще страшно то, что человечество видит эту затею и в большинстве своем безразлично молчит или предательски способствует этой затее.
Вот где дно современного кризиса. Вот где раскрывается природа современного безбожия — в его упоенной воинственности. И, видя это дно и эту воинственность, разумея всю опасность этого процесса и приветствуя разумом и волею, и сердцем всякую благородную попытку противостать этому соблазну и остановить его победное шествие,— мы должны, мы призваны внутренне подготовить себя к борьбе с этим безбожием, научиться побеждать его духом и любовью — ив себе, и в других, и уразуметь его внутреннюю обреченность.
Об этой-то обреченности я и поведу теперь речь.
Глава вторая
Все то, о чем я говорил до сих пор, исследуя нашу основную тему «Кризис безбожия», составляло как бы оборону. Нападение шло не от нас. Нападение идет от безбожников. Это они утверждали, что «веровать в Бога глупо и вредно», а мы исследовали их базу, проникали в их тыл, устанавливали слабые места их фронта и наносили им парализующие удары.
При этом мы установили следующее:
1. Опыт человека не единообразен, а многообразен.
2. Он должен верно соответствовать воспринимаемому предмету.
3. Неверный акт уводит от предмета, он не дает человеку ни малейшего права судить о предмете — есть он или нет его, и если есть, то каков он.
4. Бог воспринимается духом и любовью, а современные безбожники отрицают начало духа и любви.
5. Поэтому современные безбожники не могут судить о Боге; они слепы и бессильны; отрицание их несостоятельно, а воинственность их стремится навязать другим их собственную слепоту.
Но все это лишь оборона.
Теперь довольно. Нам пора самим перейти в наступление. В этом наступлении неизбежно будут две стороны: сторона аргументов и сторона жизненных поступков. И я думаю, что никто не будет сетовать на меня, если я сегодня буду говорить только об аргументах.
Мы возвращаем безбожникам их тезис:
— в Бога верить не глупо, а разумно и мудро;
— в Бога верить не вредно, а окрыляюще, благодатно и спасительно;
отрицать же Бога преглупо и презловредно.
Почему? Потому что общение с Богом есть
— главный источник творческого вдохновения;
— главная опора настоящей, истинной науки;
— главная основа чистой и могучей совести;
— месторождение окрыленного гениального искусства;
— неколеблющийся фундамент благородного государственного и политического правосознания;
— абсолютная основа характера;
— живой источник любви, доброты, жертвенности и социальности;
— величайшая гарантия волевой дисциплины и беззаветной храбрости.
Вера в Бога есть главное и единственное, что может освятить земной труд человека, осмыслить его строительство и его хозяйство, вдохнуть в процесс хозяйствования дух творчества, художества, качественности, дух доброты, справедливости и щедрости. Русская пословица давно высказала это: «без Бога — ни до порога» и была права и мудра в этом. И обратно: там, где воцаряется безбожие — иссякают глубочайшие и чистейшие ключи духа, питающие и освящающие жизнь человека на земле.
Безбожие означает, что в человеке иссякает духовность и любовность: ибо тот, кто живет духом и любовью, тот не только видит Бога в духовных небесах, но несет Его в самом себе.
Вот я выговорил сейчас самое важное, чего не понимают безбожники. Они все думают, что Бог это какая-то вне нас находящаяся вещь, сила или существо, которое противостоит человеку своими строгими велениями и грозными запретами, и твердят, что такого существа нигде нет. Они думают, что верующий человек противостоит своему Богу, трепеща, повинуясь и заискивая перед ним.
И не разумеют главного, а именно: что Бог есть Дух, духовно вступающий в человеческую душу, озаряющий ее изнутри, освещающий ее, насыщающий ее Своею благодатною силою, очищающий ее, дарующий ей силу молитвы, терпения, разумения, покаяния, подвига,— власть видеть, учить и вести. Этого сокровенного, но реального и благодатного единения человека с Богом они понять не в состоянии; и потому они не разумеют того, что отрицают и над чем издеваются. Это единение человека с Богом, составляющее самую глубокую и основную сущность веры, религии и молитвы, я мог бы пояснить совсем просто так.
Есть некий духовный закон, владеющий человеческой жизнью. Согласно этому закону, человек неизбежно уподобляется тому, к чему он прилепляется любовью, верою и помыслами. Чем сильнее и цельнее его прилепленность, тем явственнее и убедительнее обнаруживается этот закон. Это понятно: душа человека пленяется тем, во что она верит, и оказывается как бы в плену; это содержание начинает господствовать в душе человека, поглощает ее силы и заполняет ее объем. Человек ищет своего любимого предмета, занимается им явно и втайне. Он медитирует о нем — т. е. сосредоточенно помышляет о нем всеми своими душевными силами. Вследствие этого душа вживается в этот предмет, а самый любимый и веруемый предмет проникает в душу до самой ее глубины. Возникает некое подлинное и живое тождество: душа и предмет вступают в тесное единение и образуют новое живое единство. И тогда мы видим, как в глазах у человека сияет или сверкает предмет его веры: то, во что ты веришь, сжимает трепетом твое сердце, напрягает в минуту поступка твои мускулы, направляет твои шаги, прорывается в словах и осуществляется в поступках.
Так обстоит всегда. Если человек верует в Бога или хотя бы в божественное начало, проявляющееся в земных явлениях и обстоятельствах, то божественные содержания становятся для него жизненным центром — и в созерцаниях, и в поступках, чем-то важнейшим, главнейшим, любимым, искомым, желанным и в силу этого — всегда присутствующим в душе обстоянием. Веровать в Бога — значит стремиться к созерцанию Его, молитвенно медитировать о Нем, наполнять свою душу Его благою и совершенною волею. От этого усиливается и разгорается божественный огонь в человеке; он очищает его душу и насыщает его поступки. На высоких ступенях такой жизни возникает некое живое и таинственное единение между человеком и Богом, о котором так вдохновенно писал Макарий Великий, характеризуя это единение как «срастание» или «срастворение», от которого душа становится «вся светом, вся оком, вся радостью, вся упокоением, вся любовью, вся милосердием, вся благостию и добротою».
Это-то и имел в виду апостол Павел, когда писал: «А соединяющийся с Господом есть один дух с Господом» (1 Кор. VI, 17).
Естественно, что от такого перерождения души изменяется и внешний вид человека, о чем он сам может и не знать, но что видят или чуют окружающие его. Такие люди легко узнают друг друга и от них подлинно излучается сила и благодать Божия; а сами они становятся бого-вдохновенными людьми, будь они священниками, художниками, учеными, воспитателями или государственными деятелями.
Так действует этот закон у верующих людей.
Но он действует и у безбожников в душе. Если человек верит только в чувственные наслаждения, принимая их за главнейшее в жизни, их любя, им служа и предаваясь,— то он сам неизбежно превратится в чувственное существо, в искателя земных удовольствий, в наслаждающееся бездуховное животное; и это будет выражаться в его лице и в его походке, смотреть из его глаз и управлять его поступками. Если человек верит в завистливое равенство, в насилие, в классовую ненависть и борьбу, то он неизбежно станет и сам профессиональным завистником и ненавистником, и в глазах его выразится свирепость и кровожадность. Медитирующий о разбое — становится разбойником, медитирующий о саване — получает дьявольское выражение в лице и начинает совершать дьявольские поступки.
Так действует закон духовного отождествления через веру.
А верят все люди. Верят и безбожники, все без исключения. Только они верят не в Бога, как источник всякого духовного совершенства, а в земные богопокинутые, может быть, богоотверженные, сами себе довлеющие обстояния: они верят в механическую материю, в телесные потребности человека, в бездуховную и аморальную природу людей, в силу ненависти, в творческую природу зависти, в силу страха и голода; они верят в механическое порабощение людей, в развратную любовь, в возможность труда без свободной любви, без участия души, без творческого вдохновения; они верят в механическую вселенную, в механического человека, в механическое хозяйство и общество.
Они не понимают, что органическое, свободное, любящее вдохновение есть первое условие достойной, творческой жизни на земле; что это вдохновение есть дуновение Божие в человеке и его