любезная тетенька, не писал: клянусь, некогда было; ваше письмо меня воспламенило: как обижать Шекспира?..
Мне здесь довольно весело: почти каждый вечер на бале. – Но великим постом я уже совсем засяду. В университете всё идет хорошо.
Прощайте, милая тетенька: желаю вам здоровья и всего, что вы желаете; если говорят: одна голова хорошо, а две лучше, зачем не сказать: одно сердце хорошо, а два лучше.
Целую ваши ручки и остаюсь покорный ваш племянник
М. Лермантов.
Р. S. Поклонитесь от меня дяденьке и поцелуйте, пожалуста, деточек…
5. Н. И. Поливанову
7 июня 1831 г. Из Москвы в имение Поливанова
Протяни руку и думай, что она встречает мою; я теперь сумасшедший совсем. Нас судьба разносит в разные стороны, как ветер листы осени. – Завтра свадьба твоей кузины Лужиной, на которой меня не будет (??); впрочем, мне теперь не до подробностей. – Черт возьми все свадебные пиры. – Нет, друг мой! Мы с тобой не для света созданы; – я не могу тебе много писать: болен, расстроен, глаза каждую минуту мокры. – Source intarissable.[183] – Много со мной было; прощай, напиши что-нибудь веселее. Что ты делаешь? – Прощай, друг мой.
М. Лермантов.
6. С. А. Бахметевой
Июль – начало августа 1832 г. Из Твери в Москву
Ваше Атмосфераторство!
Милостивейшая государыня,
Ваш раб всепокорнейший Михайло, сын Юрьев, бьет челом вам.
Дело в том, что я обретаюсь в ужасной тоске: извозчик едет тихо, дорога пряма, как палка, на квартере вонь, и перо скверное!..
Кажется довольно, чтоб истощить ангельское терпение, подобное моему.
Что вы делаете?
Приехала ли Александра, Михайлова дочь, – и какие ее речи? Всё пишите – а моего писания никому не являйте.
Растрясло меня и потому к благоверной кузине не пишу – а вам мало; извините моей немощи!..
До Петербурга с обоими прощаюсь:
раб ваш М. Lerma.
Прошу засвидетельствовать мое нижайшее почтение тетеньке и всем домочадцам.
7. С. А. Бахметевой
Август 1832 г. Из Петербурга в Москву
Любезная Софья Александровна;
до самого нынешнего дня я был в ужасных хлопотах; ездил туда-сюда, к Вере Николаевне на дачу и проч., рассматривал город по частям и на лодке ездил в море – короче, я ищу впечатлений, каких-нибудь впечатлений!.. Преглупое состояние человека то, когда он принужден занимать себя, чтоб жить, как занимали некогда придворные старых королей; быть своим шутом!.. Как после этого не презирать себя; не потерять доверенность, которую имел к душе своей… одну добрую вещь скажу вам: наконец я догадался, что не гожусь для общества, и теперь больше, чем когда-нибудь; вчера я был в одном доме NN, где, просидев 4 часа, я не сказал ни одного путного слова; – у меня нет ключа от их умов – быть может, слава богу! – Вашей комиссии я еще не исполнил, ибо мы только вчера перебрались на квартеру. – Прекрасный дом – и со всем тем душа моя к нему не лежит; мне кажется, что отныне я сам буду пуст, как был он, когда мы взъехали. – Пишите мне, что делается в странах вашего царства? Как свадьба? Всё ли вы в Средникове или в Москве: чай, Александра Михайловна да Елизавета Александровна покою не знают, всё хлопочут! –
Странная вещь! Только месяц тому назад я писал:
Я жить хочу! Хочу печали
Любви и счастию назло;
Они мой ум избаловали
Что без страданий жизнь поэта?
И что без бури океан?
И пришла буря, и прошла буря; и океан замерз, но замерз с поднятыми волнами; храня театральный вид движения и беспокойства, но в самом деле мертвее, чем когда-нибудь.
Надоел я вам своими диссертациями!.. Я короче сошелся с Павлом Евреиновым: – у него есть душа в душе!
– Одна вещь меня беспокоит: я почти совсем лишился сна – бог знает, надолго ли; – не скажу, чтоб от горести; были у меня и больше горести, а я спал крепко и хорошо; – нет, я не знаю; тайное сознание, что я кончу жизнь ничтожным человеком, меня мучит.
Дорогой я еще был туда-сюда; приехавши – не гожусь ни на что; право, мне необходимо путешествовать; – я цыган.
– Прощайте, – пишите мне, чем поминаете вы меня? – Обещаю вам, что не все мои письма будут такие; теперь я болтаю вздор, потому что натощак. – Прощайте;
член вашей bande joyeuse[184]
М. Lerma.
Р. S. У тетушек моих целую ручки и прошу вас от меня отнести поклон всем моим друзьям… во втором разряде коих Achille арап; а если вы не в Москве, то мысленно.
Прощайте.
8. С. А. Бахметевой
Август 1832 г. Из Петербурга в Москву
Примите дивное посланье[185]
Из края дальнего сего;
Оно не Павлово писанье –
Но Павел вам отдаст его.
С своим туманом и водой!..
Куда ни взглянешь, красный ворот,
Как шиш, торчит перед тобой;
Нет милых сплетен – всё сурово,
Закон сидит на лбу людей;
Всё удивительно и ново –
А нет не пошлых новостей!
Доволен каждый сам собою,
Не беспокоясь о других,
И что у нас зовут душою,
То без названия у них!..
– И наконец я видел море,
Но кто поэта обманул?..
Я в роковом его просторе
Великих дум не почерпнул.
Нет! Как оно, я не был волен;
Болезнью жизни, скукой болен,
(На зло былым и новым дням)
Я не завидовал, как прежде,
Его серебряной одежде,
Его бунтующим волнам. –
Экспромтом написал я вам эти стихи, любезная Софья Александровна, и не имею духу продолжать таким образом. – В самом деле; не знаю отчего, поэзия души моей погасла;
По произволу дивной власти
Я выкинут из царства страсти;
Как после бури на песок
Волной расшибенный челнок; –
Не слышит ласки инвалид:
Свое бессилие он знает
И притворяется, что спит;
Никто ему не вверит боле
Он не годится, и на воле!
Погиб – и дан ему покой!
* * *
Мне кажется, что это недурно вышло; пожалуста, не рвите этого письма на нужные вещи. – Впрочем, если б я начал писать к вам за час прежде, то, быть может, писал бы вовсе другое; каждый миг у меня новые фантазии…
– Прощайте, дражайшая.
– Я к вам писал из Твери и отсюда – а до сих пор не получил ответа.
Стыдно – однако я прощаю.
– И прощаюсь. –
М. Lerma.
Тетеньке и всем нижайшее мое почтение.
Пишите – что делается, и слышится, и говорится.
* * *
У Демидовой был,[186] дома не застал; она была у какой-то директорши, – бог знает; – я письма не отдал и на-днях поеду опять. – Не имею слишком большого влечения к обществу: надоело! – Всё люди, такая тоска, хоть бы черти для смеха попадались.
9. М. А. Лопухиной
28 августа 1832 г. Из Петербурга в Москву
S.-Pétersbourg le 28 Août.
Dans le moment où je vous écris, je suis très inquiet, car grand’maman est très malade, et depuis deux jours au lit; – ayant reçu une seconde lettre de vous, c’est maintenant une consolation que je me donne: – vous nommer toutes les personnes que je fréquente? – moi, c’est la personne que je fréquente avec le plus de plaisir; en arrivant je suis sorti, il est vrai assez souvent, chez des parents avec lesquels je devais faire connaissance, mais à la fin j’ai trouvé que mon meilleur parent c’était moi; j’ai vu des échantillons de la société d’ici, des dames fort aimables, des jeunes gens fort polis – tous ensemble ils me font l’effet d’un jardin français, bien étroit et simple, mais où l’on peut se perdre pour la première fois, car entre un arbre, et un autre, le ciseau du maître a ôté toute différence!..
– J’écris peu, je ne lis pas plus; mon roman devient une œuvre de désespoir; j’ai fouillé dans mon âme pour en retirer tout ce qui est capable de se changer en haine – et je l’ai versé pêle-mêle sur le papier: vous me plaindriez en le lisant!.. à propos de votre mariage, chère amie, vous avez deviné mon enchantement d’apprendre qu’il soit rompu (pas français); – j’ai déjà écrit à ma cousine que ce nez en l’air n’était bon que pour flairer les alouettes – cette expression m’a beaucoup plu à moi-même. Dieu soit loué que ça soit fini comme cela, et pas autrement! – Au reste n’en parlons plus; on n’en a que trop parlé. –
– J’ai une qualité que vous n’avez pas; quand on me dit qu’on m’aime, je ne doute plus, ou (ce qui est pire) je ne fais pas semblant de douter; – vous avez ce défaut, et je vous prie de vous en corriger, du moins dans vos chères lettres.
– Hier il y a eu, à 10 heures du soir, une petite inondation et même on a tiré deux fois du canon à trois différentes reprises, à mesure que l’eau baissait et montait. Il y avait clair de lune, et j’étais à ma fenêtre qui donne sur le canal; voilà ce que j’ai écrit! –
Для чего я не родился
Этой синею волной? –
Как бы шумно я катился
Под серебряной луной,
О! Как страстно я лобзал бы
Золотистый мой песок,
Как надменно презирал бы
Недоверчивый челнок;
Всё, чем так гордятся люди
Мой набег бы разрушал;
И к моей студёной груди
Я б страдальцев прижимал;
Не страшился б муки ада,
Раем не был бы прельщен;
Не искал бы я забвенья
В дальном северном краю;
Был бы волен от рожденья
* * *
– Voici une autre; ces deux pièces vous expliqueront mon état moral, mieux que j’aurais pu le faire en prose;
Как много, – мало мыслей в нем!
Без дальних справок; – а потом?
Потом вас чинно в гроб положут
Придавит монументом вас;
Простив вам каждую обиду,
Отслужит в церкви панихиду,
Которой – (я боюсь сказать)
Не суждено вам услыхать;
И если вы скончались в вере
Как христианин, то гранит
На сорок лет по крайней мере
Названье ваше сохранит,
С двумя плачевными стихами,
Которых, к счастию, вы сами
Не прочитаете вовек. –
То ваше тесное жилище
Разроет заступ похорон
И грубо выкинет вас вон;
И, может быть, из вашей кости,
Подлив воды, подсыпав круп,
Кухмейстер изготовит суп –
(Всё это дружески, без злости).
Хвалить вас будет с восхищеньем;
А там желудок вас сварит,
А там – но с вашим позволеньем
Я здесь окончу мой рассказ;
И этого довольно с вас.
– Adieu… je ne puis plus vous écrire, la tête me tourne à force de sottises; je crois