на северо-востоке России редкость и что ценность на лесные материалы поднялась, собственно, от безалаберных порубок, а распашка лесосек составляет явление нерадостное, в его словах есть много правды, когда он говорит о невежественности русского лесного хозяйства, о неуважении к законам собственности, о наклонностях к лесокрадству и крайнем злоупотреблении административных лиц, которым вверено охранение лесов от безрассудного их истребления. Указанные г. Десятовским способы прекращения этой лесной безурядицы путем просвещения, уяснения понятий о правде, праве и экономических началах тоже весьма рациональны и честны. Для охранения лесной собственности, как нам кажется, не оставалось бы ничего придумывать, кроме желания возможно простых форм делопроизводства по ограждению вообще всякого рода собственности от стороннего расхищения”; но г. И. Десятовский не так думает. Он идет гораздо дальше и впадает в крайнее регламентаторство и гувернементализм. Вот что он предлагает: “До того времени (то есть до просвещения и торжества понятий о праве и проч., говорит он) нужны правила настолько простые и приложимые к делу, чтоб они могли быть легко сознаны, как административными властями, так и сословиями, и настолько неумолимо строгие, чтоб неисполнение их в точности влекло за собою тяжелую ответственность. Желать правил простых, несложных и удобопонятных для современного развития масс — похвально и разумно: кто их не желает, кроме остатка подьячих и кляузников; но проповедовать необходимость законов неумолимых и налагающих ответственности тяжкие, воскрешать Ликурга, Нерона и прочих в мире почивших законодателей, отметивших свои деяния в истории человечества темными пятнами тирании, значит не знать самых основных выводов исторической науки, указывающей на совершенную несостоятельность строгих мер и свидетельствующих о всегдашнем стремлении человечества злоупотреблять запретительными правилами. Виселицы и эшафоты не прекращают убийств в просвещенной стране, учреждения которой Европа ставит в образец себе, и не прекратит их, пока истинное просвещение и ясно выработанное понятие о человеческом праве не положит конца бесправию, выражающемуся в виде убийства, лесокрадства, насильственного брачного сочетания или какого бы то ни было непроизвольного привлечения к известным обязанностям. Законы об ограждении лесной собственности в России, сколько мы знаем, предусматривают многое и особенно стремятся к ограждению этого вида собственности; взыскания, определенные за нарушения их, весьма чувствительны, так что желать усиления их, в виде более тяжких ответственностей, непростительно для современного человека. Мужик-лесокрад, кроме некоторых иных видов наказания, не благоприятствующих его положению, подвергается взысканию попенных и посаженных денег иногда до совершенного разорения, до последней степени нищеты: а между тем лесокрадство идет своим путем-дорогою, и цифра самовольных порубок не только не уменьшается, но, напротив, лесокрадство (обратившее на себя в последние годы особенное внимание нашего правительства) в некоторых, хорошо нам известных местностях составляет единственное, так сказать, специальное занятие крестьян, пренебрегающих земледелием, как трудом относительно тяжелым, в пользу лесокрадства, труда относительно легкого. Кара, угрожающая занятию лесокрадством, нимало не останавливает огромных самовольных порубок в казенных и частных лесных дачах. Мужик подает в волоковое окошко своей избы краюху черного хлеба детям своего соседа, содержащегося в остроге за воровство леса и разоренного в корень взысканием посаженных и попенных денег, и тотчас же с невозмутимым спокойствием пойдет запрягать в санишки лохматого мерина и прямо погонит его к чужой лесной даче нарубить дровец или ссечь дубок или березку. Это уж так; неумолимая строгость закона и тяжкая ответственность тут ничего не помогут, ибо в виду самой кары мыслима и замеченная автором возможность ускользнуть от преследования закона; а при известных учреждениях такая возможность всегда будет, если человек захочет искать ее. Уж на что строже законов о корчемстве вином; на что тяжче взыскания за рюмку провозимого чрез откупную черту вина, как за ведро, втрое против продажной в откупе цены! Зачем более рьяных и полноправных досмотрщиков, как откупные, без всяких церемоний сующие в наш экипаж и свой нос и свой заостренный щуп? А между тем… каких дел у нас больше, как не корчемных, во всех местах, где корчемство является прибыльным делом?
Но посмотрим, что дальше предлагает г. Десятовский. Он говорит (стр. 55), “что лесничие или полесовщики (лесничие вовсе не то же самое, что полесовщики, и наоборот), на обязанности которых лежит сбережение лесных дач, позволяют себе злоупотребления, а потому выбор этого рода служащих должен бы был обратить на себя наибольшее внимание. Смотря на лесосбережение как на важную отрасль государственного хозяйства, он полагает, что лица, призываемые на такого рода службу и частными владельцами лесов (то есть, попросту сказать, нанимаемые в лесные смотрители и сторожа), должны быть непременно известны правительству (то есть сторожа-то?!); а потому закон должен (die bienen muß[143]) вменить им в обязанность, чтоб они, то есть владельцы, сообщали полиции (нельзя же и тут без полиции!) списки как о состоящих в службе в должности лесничих, так и о переменах в составе этого рода служащих, имея притом право ходатайствовать (у кого же это? верно, опять у полиции?) о награде тех из них, которые честным исполнением долга будут содействовать к прекращению злоупотреблений, грозящих конечным истреблением лесов”. Что это такое? О чьих злоупотреблениях здесь идет речь? У кого и каких наград помещики будут просить своим полесовщикам? В чем должны состоять эти награды и на чей счет они станут производиться — решительно не понимаем. Если награды должны быть денежные, на счет самого лесовладельца, которому полесовщик окажет ближайшую услугу, то чего же бы, кажется, ему еще ходатайствовать об особом позволении выдать такую награду? А если она должна состоять из каких-нибудь невещественных знаков признательности или, например, хоть из блях с истинным изображением изобретателя сей разумной меры г. И. Десятовского, то если он сам, в видах сочувствия государственной пользе, не издаст потребного количества своих истинных изображений для раздачи полесовщикам, мы все-таки не видим никакого резона вовлекать казну в какие бы то ни было расходы по делам, составляющим частный интерес; а мы уверены, что лесная собственность частных владельцев в общем государственном интересе ничуть не важнее некоторых других отраслей хозяйства, возвышающегося во всех просвещенных странах мира без всяких покровительственных мер. Если установлять награды для лесников, охраняющих лес от воровских порубок, то почему же не установить их для пастухов, охраняющих стада нашего бедного скотоводства от волков и других зверей? Или, наконец, они были бы всего уместнее для ночных сторожей, стерегущих многоценные товарные склады в портах, лавках и магазинах. Ведь ограждение неприкосновенности всякой частной собственности, в каком бы виде она ни была, всегда составляет задачу и интерес правительственный; но не идти же правительству в бесконечное производство поощрений всем людям, служащим по найму у его граждан-собственников!
Г. И. Десятовский, очевидно, поборник и клеймения лесных материалов, и всяких других ухищренных способов стеснения лесной промышленности. На странице 56 практического отдела лежащего пред нами специального сельскохозяйственного журнала он рекомендует введение письменных видов для лесного товара, привозимого на продажу, и предлагает узаконить, чтобы “действительными видами признавались только те, которые вырезаны из книг, получаемых от правительства чрез уездные казначейства, и утверждены подписью лесного чиновника, если лесной материал из казенных дач, или подписью владельца, а в отсутствие его — управляющего, уполномоченного доверенностью, если он из дач частных”. Здесь местоимение он, очевидно, относится не “к уполномоченному доверенностью”, а к “лесному материалу из частных дач”. Г. Десятовский! А копии с доверенности не прикажете ли прикладывать к виду? Да не следует ли и подпись самого помещика заверять подписью полицейского чиновника с приложением печати, присвоенной его уряду? А то ведь, как знать, что случится? Иной, этакой пройди-свет, какой-нибудь лесной мазурик купит себе в уездном казначействе книгу — еще пожалуй на ваше имя — да и пошел вырезывать из нее виды к у вас же украденному лесу, подмахивая лихим почерком: “помещик NN уезда И. Десятовский”. Воля ваша, никак нельзя без полицейского удостоверения и копий с доверенности: уж коли делать, так делать, чтобы мошеннику и носа не подточить. Далее, г. Десятовский предлагает образчик одного из своих неумолимых законов: он полагает постановить, что “неимение при управлении (каком?) такой книги поставляется в вину частному владельцу, за которую, по приговору суда (курсив в подлиннике), должно быть положено денежное взыскание от 100 до 1000 рублей серебром, смотря по обширности лесных дач, находящихся в его владении”. Г. Десятовский, как видно, в самом деле не любит шутить и, налагая штрафы, не кладет охулки на молодецкую руку: 100 рублей minimum и 1000 рублей maximum за одно неимение книги — ответственность тяжкая, какой и добивается г. Десятовский; но очень жаль, что он не объяснил при сей верной оказии, в чью пользу должен взыскиваться этот штраф (надеемся, что не в пользу же самого г. Десятовского); а во-вторых, соболезнуем о крайнем неведении г. Десятовского в расценке лесных участков. Определить штраф во 100 или в 1000 рублей нельзя по одной величине лесного участка, и г. Десятовскому, пишущему практическую статью с проектом законоположений о лесах, следовало знать, что ценность лесных участков всего менее выражается их пространством, а главнейшим образом зависит от качества стоящего на корню леса и более или менее выгодного географического положения участка по отношению к лесным рынкам, изобилующим сбытом. Подвергать одинаковому штрафу всех владельцев одинаковых лесных участков, например, в Вятской губернии, где в некоторых местах лес относительно ни почем, и в Курской, где он очень дорог, и в Херсонской или Саратовской, где растущее дерево составляет роскошь и лесные питомники стоят человеку страшных трудов и усилий, было бы высшею степенью несправедливости, которая не пришла бы в голову и достославному воеводе Шемяке, чинившему суд и расправу задолго перед тем, как народился на свет г. И. Десятовский, написавший ныне рассматриваемый нами практический проект. Степень несправедливости остается та же самая при определении штрафов по величине участков и одной и той же местности, если не обращать внимания на свойства леса. Участки дровяного каряжника, тонкого лопняка, строевой сосны и поделочного дуба представляют на одинаковом пространстве и при одинаковых условиях совершенно различную ценность. Это следовало бы знать г. Десятовскому; тогда он не предложил бы узаконение нелепости, немыслимой без явного нарушения всякой справедливости. Г. Десятовский отчасти и сам чувствует свой промах: он сам в конце своей статьи оговаривается, что “допустил, по-видимому (будто только по-видимому?), стеснительную меру для частных владельцев лесов, обязывая их иметь от правительства книгу для вырезывания из оной свидетельств при отпуске лесного материала на продажу; но в важном деле лесосбережения мера такого рода не может почитаться стеснительною, как могущая предохранить леса от