ним битву затеял, что длилась три года,
И не было битве конца и исхода.
Однако, средь копий дождя проливного,
Был витязь небесный сильнее земного,
И пал от меча в этой схватке кровавой
Читрангада, тигр, обладавший державой.
Исполнили люди обряд погребальный,
А Бхишма, блистательный, властный, печальный,
Поставил царем над державною ширью
Незрелого мальчика Вичитравирью.
Он в царской науке ребенка наставил,
Чтоб честно страной своих праотцев правил.
Был Бхишма защитником младшего брата,
И мальчик во всем ему следовал свято,
И Бхишма, с разумной Сатьявати вместе,
Царя наставлял ради славы и чести.
Приблизился к юности отрок созрелый.
Женить его Бхишма решил крепкотелый.
«Есть царь, — он услышал, — Каши. Пред царями
Он вправе гордиться тремя дочерями.
Теперь сваямвару в том царстве справляют:
Три девушки сами мужей выбирают».
Об этом в известность поставив царицу,
Взошел многодоблестный на колесницу
В доспехах военных, в блестящем уборе, —
И в город Варанаси прибыл он вскоре.
Съезжались туда женихи-государи:
Мужья избирались на той сваямваре.
Царей называл поименно глашатай,
А Бхишма, отвагой и силой богатый,
Ворвался в толпу на своей колеснице,
Похитил трех девушек в шумной столице
И голосом грома сказал властелинам:
«Напомнить хочу о законе старинном!
Одни дочерей предлагают с приданым
Достойным мужам, женихам долгожданным;
Другие же дочь свою выдать готовы,
Когда приведет им жених две коровы;
У третьих — жених по душе своей милой;
Невест добывают четвертые силой;
А пятые, воины, полные жара,
Считают, что лучше всего — сваямвара.
Средь прочих невест наивысшее место
Похищенная занимает невеста!
Насильно я трех похищаю царевен.
Хотите сраженья? Я грозен и гневен!»
Всем бросил он вызов и поднял десницу.
Трех дев усадил на свою колесницу.
Тогда, кулаками грозя, потрясая,
В неистовой ярости губы кусая,
Весь мир оглашая воинственным кличем,
Цари приказали своим колесничим,
Чтоб в дышло коней запрягли наилучших!
Помчались, подобные молниям в тучах,
Цари на своих боевых колесницах
За Бхишмой, похитившим дев смуглолицых.
И грянула битва на древних дорогах, —
В той битве один воевал против многих.
Взлетали — за тысячей тысяча — стрелы,
Но Бхишма стоял невредимый и целый.
Тогда, будто на гору — ливень из тучи,
На Бхишму обрушился ливень летучий
Бесчисленных стрел, но и ливень смертельный
Рассек он, отвагой богат беспредельной.
Воителя нечеловеческой силе
Хваления даже враги возносили!
И в каждого по три стрелы он направил,
Царей-властелинов пронзил, обезглавил.
Врагов разгромив в небывалом сраженье,
Всесильный в своем боевом снаряженье,
Стремительный Бхишма, от вражеской мести,
Погнал колесницу с царевнами вместе.
Но шалвов правитель, возмездия ради,
Ударил его неожиданно сзади, —
Как слон, ударяющий бивнями сзади
Другого, что самку угнал в его стаде!
«Эй ты, женолюб! Острой сабли попробуй!» —
Возглавивший шалвов воскликнул со злобой,
И Бхишма, сражавшийся неукротимо,
От слов этих вспыхнул, как пламя без дыма.
Свою колесницу, снаружи спокоен,
К врагу повернул многодоблестный воин.
Цари увидали, что два полководца,
Что Шалва и Бхишма решили бороться.
Враги, как быки, постепенно сближаясь,
Ревели, как бы из-за самки сражаясь.
Вот Шалва, властитель и лучник умелый,
На Бхишму обрушил разящие стрелы.
Казалось, что Бхишмы повержена сила, —
И гордая радость царей охватила.
Владыки, что прибыли на сваямвару,
И Шалве хвалу вознесли и удару!
Внимая царям и враждебному стану,
Разгневался отпрыск Реки и Шантану.
«Направь колесницу, — велел он вознице, —
К царю, у которого стрелы в деснице.
Властителя шалвов, отвагой владея,
Убью, как Гаруда — свирепого змея».
Сын Ганги, сей праведник, ярость умножил
И Шалвы четверку коней уничтожил, —
Убил превосходных коней и возницу
И в бегство его обратил колесницу.
Но Шалву, красавицам внемля, простил он,
Властителя царства живым отпустил он.
И Шалва, что сильным считался по праву,
В унынье в свою воротился державу,
Разъехались также цари-государи,
Что ждали избранья на той сваямваре,
А Бхишма, сын Ганги, с добычей прекрасной
Отправился в Хастинапур многовластный.
[ЖЕНИТЬБА И СМЕРТЬ ВИЧИТРАВИРЬИ]
Леса одолел он, хребты и ущелья,
Приехал с царевнами, полон веселья.
Как снох-дочерей, этот праведник строгий,
Как юных сестер, опекал их в дороге.
Он младшему брату, отвагой добытых,
Царевен привез, красотой знаменитых.
В неравных сраженьях подобный булату,
Он подвиг свершил, чтобы младшему брату
Достались прелестные, чистые жены, —
Закон соблюдал изучивший законы,
И стал он, заботясь о каждой невесте,
Ту свадьбу готовить с Сатьявати вместе.
Из трех наистаршая, Амба сказала:
«Знай: Шалву в мужья избрала я сначала,
Он тоже избрал меня, шалвов правитель, —
Сей выбор одобрил Каши, мой родитель.
К властителю шалвов душа моя склонна, —
Даруй же мне милость, блюститель закона!»
Той девушке, слово сказавшей в печали,
И брахманы и царедворцы внимали.
И после раздумий и долгой беседы
С мужами закона, познавшими веды,
Сын Ганги ей волю решил предоставить,
К владыке над шалвами Амбу отправить.
Но Амбике, Амбалике — нет возврата:
Да станут супругами младшего брата!
И Вичитравирья, стремившийся к счастью,
На жен посмотрел с вожделеньем и страстью:
Хорошего роста, и стройны, и смуглы,
С ногтями, что выпуклы, красны, округлы,
С глазами, подернутыми поволокой,
С широкими бедрами, с грудью высокой,
С кудрями, что, иссиня-черные, вились, —
Такими они перед мужем явились!
Пришелся им Вичитравирья по нраву,
Они почитали его по уставу,
А он, что соперничал мощью с богами,
Своей красотою — с зарей над лугами,
Желанный, как сладостное сновиденье, —
Всех женщин манил, погружая в смятенье!
Он прожил семь весен, заботы не зная, —
Внезапно сухотка вошла в него злая,
Бессильными были врачи и лекарства, —
Как солнце, погас властелин государства.
Сочувствуя матери многострадальной,
Над Вичитравирьей обряд погребальный
Свершили жрецы и вожатые рати,
И Бхишма рыдал о возлюбленном брате.
Тоскуя о сыне умершем, о младшем,
Пред Бхишмой предстала Сатьявати с плачем,
Увидев, что пламень великий потушен,
Закон продолжения рода нарушен!
Сказала: «Ты тот, кто Шантану возвысит,
Ты тот, от которого ныне зависят
Продление царского рода, и слава,
И жертв приношенье, и вера, и право.
Как правды для жизни незыблемо лоно,
Незыблем ты в праведном лоне закона.
Законы постигнув и веды изведав,
Познав откровенья священных заветов,
Ты стал для семьи и для рода защитой,
Опорою в явной беде и в сокрытой.
Всеправедный воин, с великой мольбою.
Мой сын и твой брат, государь без порока,
Бездетным на небо ушел раньше срока.
Две юных вдовы, две красавицы, страждут, —
Они сыновей, дивнобедрые, жаждут.
От них, чтобы род храбрецов был продолжен,
Родить сыновей ты, блистательный, должен.
Прими этих жен, и престол, и державу,
Потомками Бхараты правь по уставу».
Но праведный воин с обличьем суровым
Царице ответил возвышенным словом:
«О мать, назвала ты, над нами нависший,
Продления рода закон наивысший.
Но связан я давним и твердым обетом, —
О мать, ты обязана помнить об этом.
О мать, за тебя, как свели мы знакомство,
Свой выкуп я внес: мой отказ от потомства.
Тебе говорю, о Сатьявати, снова:
Ни царства богов не хочу, ни земного,
Отвергну и более славную долю,
Но правду отвергнуть себе не позволю.
Земля может запах утратить, а море —
Всю влажность, а солнце — сиянье во взоре,
А ветер — утратить касаний способность,
А свет — выявлять каждый признак, подробность,
Без звука способно остаться пространство,
Огонь — потерять теплоты постоянство,
Смерть — силу утратит, а Индра — удачу,
Но я свою правду вовек не утрачу!»
Сказала Сатьявати слово ответа:
«Ты — праведный муж, ты — блюститель обета,
Захочешь, всесильный в делах созиданья, —
И новые три сотворишь мирозданья.
Я знаю, ты прав, но в тяжелое время
Прими во внимание праотцев бремя.
От клятвы своей отступись ты без гнева,
Чтоб дальше росло родословное древо.
Исполни, великий, для блага народа,
Закон наивысший продления рода!»
Царице, о сыне тоскующей громко,
Ушедшей от правды во имя потомка,
Сын Ганги сказал: «Осужденья достоин
Высокую правду отринувший воин.
Но знаю закон, исцеляющий рану.
Есть средство, чтоб род сохранился Шантану.
К нему ты прибегни для славы и чести,
И действуй с жрецами домашними вместе».
[COBET БХИШМЫ]
«Однажды, — так Бхишма повел свое слово, —
Убил Джамадагни, жреца и святого,
Вождь хайхаев, Арджуна тысячерукий.
Был сын у святого, познавшего муки,
По имени Рама. И вот, гневнолицый,
Он тысячу рук отрубил у убийцы,
От воинской касты, без помощи ратной,
Очистил он землю семь раз троекратно.
Жрецы, чтобы воины в мире остались,
Со вдовами ратных людей сочетались.
Есть древний закон, почитаемый свято:
Дитя может быть от другого зачато,
Но отпрыском мужа законного будет,
Коль к этому рода продленье побудит, —
И жрец со вдовой ратоборца сходился,
Чтоб воинский род на земле возродился…
Вот случай другой: благодатью богатый,
Подвижник Утатхья был мужем Маматы.
Был брат у святого меньшой, Брихаспати:
Он силу обрел от ученых занятий.
Наставник богов, он, без жалости к брату,
Упорно преследовать начал Мамату.
Сказала она: «Постыдись, Брихаспати!
От мужа, мне данного, жду я дитяти.
Растет твой племянник, зачатый в законе,
И веды в моем изучает он лоне.
От старшего брата мне радостно бремя, —
Иди и другой подари свое семя!»
Так правильно сказано было Маматой,
Но жрец не сдержал себя, страстью объятый,
Познал он Мамату в запретное время,
И крикнул ему, испустившему семя,
Зародыш, уже находившийся в лоне:
«Эй, младший, ступай-ка, ты здесь посторонний,
Я — первый, нет места второму во чреве!»
И проклял тогда Брихаспати во гневе
Дитя, что еще пребывало в утробе:
«За слово, которое крикнул ты в злобе,
При этом — в чувствительный миг наслажденья,
Да будешь во мрак ты повергнут с рожденья».
И вправду, родился Утатхьи потомок
Незрячим и назван был: «Житель Потемок».
Жрецу Брихаспати могуществом равный,
Сынов произвел сей слепец добронравный.
Сыны, ослепленные жадностью скряги,
Решили: «К чему нам заботы о благе
Слепца многодряхлого, еле живого?»
На доску отца посадили слепого,
И доску по Ганге пустили жестоко,
И плот оказался во власти потока.
Поплыл по теченью слепец белоглавый,
И минул он многие страны-державы.
Купался Бали, царь земли, утром рано.
Жреца на плоту он увидел нежданно.
Приблизясь, узнал повелитель слепого
Законоучителя, старца святого.
Избрав его для обретения сына,
Воскликнул: «Тебя мне послала судьбина!
От жен моих мне сыновей подари ты,
Да будут им тайны законов открыты».
Согласьем ответил подвижник безгрешный —
Сынов породить от царицы Судешны.
Слепца презирая, велела царица
Молочной сестре своей к старцу явиться.
От старца слепого и шудры бесправной
Родился Какшиван, певец достославный,
А также одиннадцать, мудрых в беседах.
Бали, увидав этих сведущих в ведах,
Воскликнул: «Мои они все, не иначе!»
«О нет, — возразил ему старец незрячий, —
Мои все двенадцать, — сказал он поспешно.-
Отринув незрячего старца, Судешна
Свела старика, оказавшись немудрой,
С молочной сестрою, бесправною шудрой».
Бали, ради милости старца святого,
Царицу Судешну послал к нему снова.
Подвижник сказал, прикоснувшись к царице:
«Твой сын будет равен блистаньем деннице».
И сын у Судешны родился — ученый,
Святым изученном вед поглощенный.
От брахманов мудрых — так делалось часто —
Умножилась доблестных воинов каста…
Мне дороги Бхараты род и наследство,
Чтоб род продолжался, скажу тебе средство:
Пусть брахман со вдовами младшего брата
Детей породит, — и да ждет его плата».
[САТЬЯВАТИ С ПОМОЩЬЮ МЫСЛИ ПРИЗЫВАЕТ ПЕРВОРОЖДЕННОГО СЫНА]
Тогда, со стыдливой улыбкой, смущенно,
Сказала Сатьявати стражу закона, —
Был полон волнения голос дрожащий:
«Ты правильно учишь, великоблестящий,
Но, царскому роду продленья желая,
О грозный, признание сделать должна я.
Ты — правда, ты — благо, ты — жизни защита.
Да будет тебе мое сердце открыто.
Однажды, в невинную девичью пору,
Я в лодке плыла по речному простору.
К Ямуне-реке, в святожительской славе,
Приблизился Парашара к переправе.
Ко мне обратился он, робкой и юной:
«На землю меня переправь за Ямуной», —
И стал многознающий, в лодке рыбачьей,
Меня уговаривать речью горячей,
Исполненной нежности, пламени, страсти…
Проклятья страшась и родительской власти,
Величью даров подчиняя свой разум,
Ему я не смела ответить отказом.
Могучий, всю землю окутал он тьмою
И взял — над беспомощной — верх надо мною.
Мой рыбный развеял он запах отвратный,
Другой даровал мне — душистый, приятный.
Сказал он: «Родишь мне на острове сына,
Но девственна будешь, чиста и невинна».
И я разрешилась, в девичестве строгом,
На маленьком острове мальчиком-йогом.
Обрел он, известный делами благими,
Двайпаяны — Островитянина — имя.
Затем обособил он веды четыре,
Под именем Вьясы прославился в мире.
За темную кожу зовут его Кришна, —
Повсюду его песнопение слышно.
Подвижник, живущий правдиво
