Я прожил с ними около года — и это было счастливейшим временем моей жизни. Во всяком случае, это было единственное время, когда я чувствовал себя здоровым. После революции я работал в наших колониях для ребят. Блейк и народная детская поэзия — вот еще что привело меня к детской литературе. А к тому же у меня дома есть читатели, которые иногда заказывают мне книги — мои маленькие сыновья» {Здесь и далее письма С. Я. Маршака цитируются по 8-му тому настоящего Собр. соч.}.
О своем дальнейшем творчестве для детей С. Маршак писал в автобиографии:
«Оглядываясь назад, видишь, как с каждым годом меня все больше и больше захватывала работа с детьми и для детей. «Детский городок» (1920-1922), Ленинградский театр юного зрителя (1922-1924), редакция журнала «Новый Робинзон» (1924- 1925), детский и юношеский отдел Ленгосиздата, а потом «Молодой гвардии», и, наконец, ленинградская редакция Детгиза (1924-1937)».
Вспоминая о той обстановке, в которой протекала его работа в эти годы, Маршак писал Горькому:
«В отделе дет. литературы Госиздата, когда мы начинали работу, преобладали профессиональные детские писательницы и переводчицы. Большинство книг о природе, технике, путешествиях — было переводом или компиляцией. Детей приучали к литературно-безличному, шаблонному, переводному языку. Бывали и хорошие книги, но редко. Значительная часть старой детской литературы отметалась по педагогическим соображениям. В последнее время выработался новый шаблон — бытовая беллетристика и поэзия для детей (дет. дом, школа, беспризорные, пионеры, дети — участники гражданской войны) с псевдосовременным жаргоном и надуманным бытом, или «производственная» литература — довольно сухая и скучная. Трудно было начинать в таких условиях» (9 марта 1927 г.).
Трудно для С. Я. Маршака, так как он подходил совсем с иными требованиями к детской книге. В том же письме к Горькому изложены требования, которые Маршак предъявлял авторам книг для детей и которым всегда следовал сам:
«В книжках для маленьких мы избегаем «сюсюканья» — подлаживанья к детям. Нет ничего лучше народных детских прибауток, песенок, считалок, скороговорок-тараторок, «дразнилок». Очень важно достигнуть в детской книге четкости, пословичности. Как говорит мой товарищ по работе — художник Лебедев, текст книжки дети должны запомнить, картинки вырезать, — вот почетная и естественная смерть хорошей детской книжки» {Кроме В. Лебедева, стихи С. Я. Маршака для детей иллюстрировали Л. Бруни, Ю. Васнецов, О. Верейский, В. Горяев, А. Ермолаев, Л. Зусман, А. Каневский, В. Конашевич, Н. Кочергин, Ю. Коровин, Кукрыниксы, В. Курдов, Б. Кустодиев, М. Митурич, А. Пахомов, К. Петров-Водкин, Ю. Пименов, П. Радлов, М. Родионов, К. Ротов, Н. Тырса, Н. Цейтлин, М. Цехановский, Е. Чарушин, С. Чехонин и др.}.
Этих принципов С. Я. Маршак придерживался до последних дней.
В 1963 году, отвечая молодому поэту В. Левину, Маршак снова высказал мысли относительно того, какой должна быть детская поэзия.
«Прежде всего, я думаю, стихи для маленьких должны быть настоящими стихами, без рассудочности, от всего сердца, от радости душевной.
Во-вторых, в них должно быть ясное чувство формы, цельность рисунка, каким бы коротким или длинным не было стихотворение. Так, как это бывает в лучших народных песенках, сказочках (вроде «Репки») или считалках. Должна быть свежесть и чистота языка.
В-третьих, стихи должны быть полны действия, игры, воображения, то есть меньше всего похожи на те вялые стишки и песенки, которые читают и поют во многих детских садах.
Людям, пишущим для маленьких, надо учиться у народа, у лучших мировых поэтов — и у детей».
Новые качества детской литературы не сразу и не легко встретили признание. Долгое время критики предъявляли к детской книге примитивно-утилитарные, вульгарно понятые педагогические требования. Горечь от изматывающей борьбы с подобными критиками также нашла отражение в письме Маршака Горькому:
«Очень мешает нам в работе отношение педагогов (а они почти единственные, к сожалению, критики и рецензенты дет. литературы). Почти всегда они оценивают произведение только со стороны темы («Что автор хотел сказать?»). При этом они дают похвальные отзывы часто явно бездарным произведениям и порицают талантливые книжки, не подходящие под их рубрики. Прежде всего они боятся сказочности и антропоморфизма. По их мнению, фантастика (всякая) внушает детям суеверие. Напрасно в спорах мы указывали, что всякий поэтический образ грешит антропоморфизмом — оживлением, очеловечиванием всего окружающего. Один из педагогов на это ответил мне: если поэтическое сравнение употребляется со словом «как» («то-то, как то-то»), тогда можно; если же без слова «как», — то сравнение собьет ребят с толку. Веселые книжки — особенно те, в которых юмор основан на нелепице упрекают в легкомыслии и в том, что они вносят путаницу в детские представления» (письмо от 9 марта 1927 г.).
О характере примитивной, утилитарно-педагогической критики того времени можно судить, например, по отзыву рецензента М. Семеновского в журнале «Детская литература» (1932, э 13) о таких стихах Маршака, как «Багаж», «Человек рассеянный», «Мастер-ломастер»:
«Эти веселые и легко запоминающиеся (благодаря формальному мастерству Маршака) куплеты не преследуют никаких воспитательных, агитационных или познавательных целей. Функция их чисто развлекательная». Далее рецензент возмущался переизданием этих стихов. В том же журнале (1933, э 12) критик С. Болотин негодовал по поводу одного из классических произведений советской детской литературы — «Почты» Маршака:
«В этой книге, посвященной описанию кругосветного путешествия письма за своим адресатом, почти совершенно отсутствует познавательный элемент». Но, пожалуй, шедевром критического недомыслия можно считать отзыв о знаменитом «Пожаре» Маршака (см. прим. к стихотворению). Большую роль в оздоровлении критической атмосферы сыграли выступления М. Горького по вопросам детской литературы. С. Я. Маршак вспоминает в письме к литературоведу В. Д. Разовой:
«В 1930 году Горький выступил в «Правде» со статьями, в которых защищал то дело, которое делал я и мои ленинградские товарищи, от нападок педологов и рапповцев («Человек, уши которого заткнуты ватой» и др.).
В 1933 году Алексей Максимович пригласил меня к себе в Сорренто. Там по его просьбе я составил проект записки о положении в детской литературе. Проект этот Горький окончательно проредактировал и послал в ЦК. Речь шла о необходимости создания Детиздата — специального издательства детской и юношеской литературы.
В том же году он поместил статью в «Правде» («Литературу — детям»), сославшись на мою статью в двух номерах «Известий» («Литература — детям»).
Тогда же (а может быть, позже) Алексей Максимович опубликовал письмо к пионерам в «Правде» с вопросом о том, что ребята читают и о чем бы хотели почитать. Множество полученных от ребят писем он передал мне и попросил ответить ребятам на страницах «Правды», что я и сделал. Готовясь к съезду писателей, Горький уделял много времени и внимания детской литературе и настоял на том, чтобы мой доклад («О большой литературе для маленьких») был содокладом к его докладу» (письмо от 26 апреля 1962 г.).
В своих статьях, в частности «О безответственных людях и о детской книге наших дней», Горький утверждал, что как раз гонители увлекательного забавного в детской книге относятся к воспитанию безответственно.
Между тем работа Маршака над своими стихами свидетельствует именно о глубочайшем чувстве ответственности за воспитательное воздействие книг, говорит о его высокой творческой требовательности.
От издания к изданию поэт неустанно шлифовал свои произведения. «Его точность, — пишет Виктор Шкловский, — была результатом долгой работы. Количество вариантов и уточнений у Маршака бесчисленно» (В. Шкловский, Старое и новое, «Детская литература», М. 1966, стр. 31).
Иногда, как, например, в «Пожаре», переделка была направлена на то, чтобы приметы времени соответствовали и сегодняшнему дню.
В некоторых случаях автору пришлось переделывать стихи под давлением критики, и зачастую подобные переделки его, естественно, не удовлетворяли. Например, в письме читательнице 3. Н. Гомоюновой от 16 декабря 1961 года поэт замечает:
«Мне и самому было в свое время очень жалко выбрасывать из книги «Детки в клетке» стихи про обезьянку. Настояли на этом педагоги, уверявшие редакцию и меня, будто содержание и самый ритм этих стихов проникнуты такой грустью, что почти все ребята при чтении их не могут удержаться от слез.
То же самое говорили они о стихотворении «Львица».
Теперь бы я, пожалуй, не послушался этих критиков. Но когда я был моложе, мне трудно было спорить с редакцией и с педагогами, претендовавшими на абсолютное знание детской психологии».
Не вполне удовлетворял Маршака и поздний вариант «Мистера Твистера», что нашло отражение, например, в письме Маршака читателю Д. Балашову:
«Я не стал бы объяснять Вам, почему и при каких обстоятельствах внесены мною те или иные изменения, если бы по письму Вашему я не почувствовал, что имею дело с честным и требовательным читателем. (А таких «сердитых» читателей я очень ценю.) А дело обстояло так.
В начале 30-х годов, когда была выпущена эта книга, издать ее было очень нелегко. Только вмешательство Горького помогло мне выпустить ее в свет. Несмотря на то, что она была направлена против расизма, ее выход в свет считали несвоевременным. Затруднения были и при каждом переиздании книги. Редакции убеждали меня, будто бы интуристы перестанут ездить к нам, если несколько швейцаров могут объявить мистеру Твистеру бойкот. Помню, я очень неохотно согласился на изменения, но спорить тогда было трудно, а книга казалась мне нужной и своевременной. Основная же идея ее при этом сохранялась.
Вы правы: «В рожи прохожим бензином дыша» было лучше, чем «в лица прохожим». Лучше и по смыслу и по звучанию. Но тут тоже пришлось уступить лжепедагогическим соображениям людей, боявшихся в детской книге «грубого слова».
Вообще-то я не из уступчивых. Но книга для детей быта в то время под такой строгой опекой, что не всегда удавалось настоять на своем — особенно в деталях» (письмо от 21 января 1963 г.).
Но такого рода переделки были редкими исключениями. Как правило, подавляющее большинство вариантов и уточнений у Маршака вело к совершенствованию произведения. Читатель, особенно неискушенный, находящийся под гипнозом первого знакомства со стихами, не всегда по достоинству мог оценить новый вариант стихотворения. Одному из таких читателей К. Зеленому Маршак писал:
«Спасибо за хорошее, умное и сердитое письмо. Для каждого из нас встреча с читателем, который замечает всякую строфу, — настоящая радость.
Постараюсь ответить на Ваши вопросы. Начало «Почты военной» я изменил, во-первых, потому, что хотел сделать экспозицию более короткой и энергичной. А во-вторых, я был не очень доволен строчками:
Город славы — Ленинград.
Эти слова казались мне несколько общими, условно-поэтическими. А я до этого не охотник и в чужих и в своих стихах.
Строфа, о которой вы пишете («Он — защитник Ленинграда» и т. д ), не вызывала у меня сомнений, но ею пришлось пожертвовать, потому что она по смыслу и по строю связана со строчками, которые я вычеркнул. Что касается письма мальчика к отцу, то здесь я