Сайт продается, подробности: whatsapp telegram
Скачать:TXTPDF
Символы. Песни и поэмы

страдал и, с Богом слившись,

За людей он умер во Христе.

К Небу громким голосом взывая,

Он упал: «Тебе я жизнь мою,

Отче, ныне в руки предаю!»

А над ним, по-прежнему блистая

В непонятной красоте своей,

Вся дрожит и блещет ночь немая

Мириадами живых огней…

…………………………………

Рано утром из окрестных келий

Братья-иноки пришли за ним.

Он лежал на скалах недвижим,

И как будто от гвоздей алели

Язвы на ногах, ладонях рук,

На худом, прозрачно-бледном теле.

В ужасе стояли все вокруг…

………………………………….

Но потом открыл он очи вновь.

Взор его был полон тайн небесных,

Несказанных, и сочилась кровь

Каплями из ран глубоких, крестных…

IX

С этих пор страданья начались

Тяжкого, смертельного недуга.

Раз от всенощной, полны испуга,

Бледные монахи собрались

И смотрели на его мученья.

И не в силах боли превозмочь,

Полумертвый, истощив терпенье,

Он метался и стонал всю ночь;

Юный брат в порыве состраданья,

Слыша бесконечные стенанья,

Видя, что ничем нельзя помочь —

«Господи, — воскликнул, — неужели

Так несправедливо и без цели

Ты казнишь избранников Твоих?»

Услыхал больной и вдруг затих,

На монаха поглядел он строго,

И ответ раздался в тишине:

«Брат, как смеешь ты судить во мне

Милосердье праведного Бога?»

Встал Франциск от ложа и, с трудом

Опустившись, ниц упал челом,

Крепко всеми членами своими

Трепетными, слабыми, нагими

Он к земле припал и целовал

Землю, руки к персям прижимал,

Полный бесконечного смиренья:

«О Создатель мой, благодарю

Я за всё, за все мои мученья!

Об одном еще Тебя молю:

Боль сильнее сделай, если надо, —

Я перенесу ее, любя, —

Потому что всё, что от Тебя,

Даже муки — для меня отрада!

Разве не у Господа в руках —

Жизнь и смерть, и вся земная доля?

О Твоя, Твоя да будет воля,

Отче, на земле и в небесах!»

Х

Так великий дух в страданьях рос.

И огнем любви неутолимой

Сердце чистое зажег Христос.

Между тем, как дух неугасимо

Пред лицом Твоим горел, Господь, —

Как свеча пред образом, — сгорала

От болезни немощная плоть,

Таяла, как воск, и умирала.

XI

Перед смертью он ослеп. Мученье

Каждый день росло. Когда порой

Становилось легче, в сад больной

Выходил: одно лишь утешенье —

На крыльце у двери посидеть,

И на миг — измученное тело,

Что, теряя силы, холодело,

В теплых солнечных лучах согреть.

Раз, когда в вечернем кротком свете

Он дремал, монахи принесли

Пару диких горлиц. Их нашли

В поле. Бедные попались в сети.

Чтоб вскормить могли они птенцов,

Гнездышко под кровлей, над дверями

Он слепил из глины и сучков

Слабыми, дрожащими руками.

И веселью не было конца,

Только что из первого яйца

Вылупился птенчик, и неловкой

Обнаженной маленькой головкой

Скорлупу пробил… Раздался писк

Жалобный… Благословил Франциск

Господа за то, что, умирая,

Видел, как рождалась молодая

Жизнь, и, свет еще сильней любя,

Окруженный мраком в вечной ночи,

К солнцу поднял он слепые очи,

«Господи, благодарю Тебя!..»

ХII

Только плоти слабою преградой

Дух его, как тонкою стеной,

Отделен от Бога. Он порой

Говорил: «Мне ничего не надо,

Хорошо и умереть, и жить!»

Так Блаженный, землю покидая,

Счастье высшее познал — любить,

На любовь в ответ любовь встречая.

Чтобы к Богу в мире отойти,

В темную часовню под землею

Он велел себя перенести.

Утешаясь бедностью святою,

Ризы снял и лег на голый пол,

И как в юности, когда, одежды

Сняв с себя, от миpa он ушел, —

Так теперь, исполненный надежды,

Он с печатью смерти на челе,

Все земное отдает земле

И свободе радуется: «Братья,

Я хочу быть бедным и таким,

Как родился — слабым и нагим,

Кинуться Спасителю в объятья!..»

Со свечами иноки стоят,

И один открыл на аналое

И читал Евангелье святое;

В тишине слова любви звучат:

«Дети, Я не долго с вами буду.

Ныне вам Я новую Мою

Заповедь великую даю,

И за то Я вечно в вас пребуду.

Мир вам, дети! Как Я вас люблю,

Так и вы друг друга возлюбите,

Чтоб узнали все по той любви,

Что вы заповедь Мою храните

И что вы ученики Мои.

Я приду к вам вновь и успокою.

Вы — во Мне, как Я — в Отце Моем,

И вы будете одно со Мною,

Как и Я — одно с Моим Отцом».

Он вздохнул — и кончилось мученье:

И, как будто задремав, поник

Головой на грудь в изнеможенье,

И закрылись очи. Бледный лик —

Все светлей, спокойней и прелестней…

Как дитя — у матери в руках,

Убаюканное тихой песней, —

Он почил с улыбкой на устах.

Незакатный свет пред ним сияет,

В лоне Бога дух его исчез, —

Так в лазури утренних небес

Белокрылый лебедь утопает.

1891

ВЕРА Повесть в стихах

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Недавно рецензент довольно жёлчный

Мне говорил: «Какая тьма певцов

В наш грубый век практических дельцов!

Баллад, поэм, сонетов гул немолчный

Стоит кругом, как летом комаров

Унылое жужжанье!..» В самом деле,

Нам, наконец, поэты надоели.

II

Кто не рифмует?.. Целая гора

Стихов нелепых. Нынче все — поэты:

Военные, студенты, доктора,

Телеграфисты, барышни, кадеты,

Отцы семейств, юристы… Нам вчера

В редакцию товарищ прокурора

Прислал тетрадь рифмованного вздора.

III

И все они лишь об одном поют:

Как тяжело им жить на белом свете, —

И все страдают, плачут, мир клянут,

Бессильные, капризные, как дети,

(Их пессимистами у нас зовут), —

Повсюду жалобы: «искусство пало».

Поэтов тьма — поэзии не стало.

IV

Нам скорбь приятна: все мы влюблены

В свою печаль и собственным напевам,

Слезам, тоске, всему, чем мы полны,

Уж слишком много придаем цены —

А жизнь для нас противна. Старым девам

Лет под сорок прилична эта грусть…

Но, Боже мой, мы знаем наизусть

V

Сердец разбитых стоны и признанья.

Нам, наконец, чувствительная ложь

И Надсону плохие подражанья

Наскучили!.. Как Надсон ни хорош,

А с ним одним недалеко уйдешь.

Порой стихи у нас по форме дивны,

Но все-таки мы слишком субъективны.

VI

О, кто найдет для музы новый путь,

Кто сделает искусство не забавой,

А подвигом, кто даст нам отдохнуть

На красоте спокойной, величавой,

Кто в дряхлый мир сумеет жизнь вдохнуть,

Кто воскресит твои живые струны,

Наш царь, наш бог, учитель вечно юный,

VII

Счастливый Пушкин? Да, в ужасный век

Сумел ты быть свободным и счастливым.

И ты страданья знал, каких вовек

Не знали мы, но умер горделивым

И не роптал, — и, жалкий род калек,

Тебе, гигант, дивимся мы с любовью, —

Твоей спокойной мощи и здоровью.

VIII

Восторженным в стихах нетрудно быть,

Но, забывая собственное горе,

В гармонию печаль преобразить,

В своей душе, как свод небесный — в море,

Весь мир и всю природу отразить, —

Вот цель поэтов, Богом вдохновенных,

Что потрудней элегий современных

IX

И нашей модной «скорби мировой».

В тебе, о Пушкин, счастье и покой;

Ты примиряешь с жизнью, утоляя

Нам жажду сердца вечной красотой.

Не как вино, а как вода живая,

Не как духи, как аромат лесов —

Святая прелесть пушкинских стихов.

Х

Но, впрочем, как бы ни были мы плохи,

А надо жить: искусство — не игра.

Мне кажется, что бросить нам пора

Элегий томных жалобные вздохи,

Все эти пробы детского пера,

Альбомные стишки для институток…

Приняться бы за эпос — кроме шуток.

XI

О, светлого искусства торжество,

Привить тебе, эпическая муза!

Твои жрецы — титаны… Ничего

Не может быть желанней твоего

Спокойного и верного союза.

Пускай шумит лирический поток —

Ты, эпос, тих и вечен, и глубок!

ХII

Но устарел в наш век вполне реальный

Волшебный миp классических поэм, —

Восток, Эллада, розы и гарем,

И красота природы идеальной, —

Роскошных пальм тропический эдем,

Халифы, демоны, монахи, феи —

Во вкусе лорда Байрона затеи.

XIII

Нет, право, в современных городах,

В театрах, фабриках, в толпе столичной,

В шестиэтажных пасмурных домах

И даже в серых, дымных небесах

Есть многое, что так же поэтично,

Как волны, степь и груды диких скал —

Романтиков обычный арсенал.

XIV

В болезненном и сумрачном пейзаже

Большого города найдет поэт,

Быть может, то, чего в природе нет:

Есть красота в искусственном; и даже

Свет электричества, волшебный свет,

Порою над столицею печальной

Прекраснее луны сентиментальной.

XV

У нас культуру многие бранят

(Что, в сущности, остаток романтизма),

Но иногда мне душу веселят

Локомотив иль царственный фрегат

Изяществом стального механизма.

А все ж родней мечтателям пока

Восток и Рим, и средние века…

XVI

Но я решил, привычку побеждая,

Героя взять для повести моей

Из современных, будничных людей…

Дитя больное северного края,

Он родился в одной из тех семей,

Где, несмотря на кумфорт и достаток,

Какой-то буржуазный отпечаток

ХVII

Лежит на всем. Лет тридцать прослужив,

Его отец страдал обычным сплином

И засореньем печени. Схватив

На скверной даче в Парголове тиф,

Скончался он с довольно важным чином,

И скромный, тысяч в сорок, капитал

Он, умирая, сыну завещал.

XVIII

Давно уж мать больна была чахоткой.

Покорная, с надеждой на Творца,

Сережу покидая, до конца

Она осталась любящей и кроткой.

Но он не помнил милого лица,

И лишь как сон, как то, что слышал в сказке,

Он вспоминал ее святые ласки.

XIX

Лет с десяти страдал уже хандрой

И склонностью к чахотке наш герой —

Родителей печальное наследство.

Как бред тяжелый промелькнуло детство.

С болезненной, угрюмою душой,

Сережа был ребенком некрасивым,

Мечтательным и странно молчаливым.

ХХ

Наследственность, мы все — твои рабы!

Твоим слепым законам жизнь покорна,

Со дня рожденья будущей судьбы

В нас тихо спят невидимые зерна:

Мы ей должны отдаться без борьбы.

Из рода в род болезнь и преступленья

Передают друг другу поколенья…

XXI

И зверь таится в каждом из людей,

И тысячами уз порабощенный,

Он не смирился: в денди наших дней

Под оболочкой моды утонченной

Порой сквозят инстинкты дикарей —

С их жаждой крови, ужасом и мраком, —

Под этим белым галстуком и фраком.

ХХII, XXIII

……………………………

XXIV

В гимназии невыносимый гнет

Схоластики пришлось узнать Сереже…

Словарь да синтаксис; из года в год

Он восемь лет твердил одно и то же.

Как из него не вышел идиот,

Как бедный мозг такую пытку вынес

Непостижимо. «Panis, piscis, crinis»,[7] —

XXV

Вот вся наука… Иногда весной

Он ласточкам завидовал. Не учат

Они Aorist первый и второй,

Грамматикой латинской их не мучат.

Пока бедняга с жгучею тоской

Смотрел, как в синем небе реют птицы,

Он получал нули да единицы.

XXVI

Когда зимой пленяло солнце взор

Сквозь дым багровый ласковым приветом,

И душный класс, и мрачный коридор

Был озарен янтарным полусветом, —

О, как Сережа рвался на простор,

И как хотел он, весь отдавшись бегу,

Лететь в санях по блещущему снегу!

ХXVII

Над Ксенофонтом голову склонив,

Он забывал о грозном педагоге,

Смотрел куда-то вдаль и был счастлив…

Но вдруг звучал над ухом голос строгий:

«Скажите мне от amo[8] конъюктив!» —

И со скамьи мечтатель пробужденный

Вставал, дрожащий, робкий и смущенный.

XXVIII

Домой он не на радость приходил:

И отдохнуть не смел ребенок бедный.

Над Цицероном выбившись из сил,

Еще князей удельных он зубрил

До полночи, измученный и бледный,

Чтоб утром под дождем бежать скорей

В гимназию при свете фонарей.

XXIX, ХХХ, XXXI

………………………………

ХХХII

Немудрено, что, кончив курс, Сергей

Считал весь мир печальною ошибкой.

Озлобленный, далекий от людей,

Он осуждал с презрительной улыбкой

Их с высоты учености своей,

Искал спасенья в отрицанье чистом —

И вообще был крайним пессимистом.

XXXIII

Но он — студент. Какой счастливый день!

С каким восторгом он вошел под сень

Таинственных больших аудиторий.

Он с трепетом заглядывает в тень

Немых библиотек, лабораторий;

На лекциях он — весь вниманье, слух…

Но скоро в нем научный жар потух.

XXXIV

С тупым лицом, рябой и косоглазый,

Какой-то метафизик примирял

Ученье церкви с Кантом. Он дремал,

Цедя сквозь сон медлительные фразы,

И, не боясь свистков, провозглашал

Тот принцип, что почтенье к людям надо

Определять количеством оклада.

XXXV

Сереже было стыдно; а потом

На кафедру взошел старик с лицом

Пергаментным, в очках; губа отвисла,

И мутный взор потух. Беззубым ртом

Зашамкал он уныло числа, числа…

История — без образов, без лиц,

Ряды хронологических таблиц!..

XXXVI

Но вот — юрист; он обожал остроты,

Был фат, носил фальшивый бриллиант,

Не знал предмета, но имел талант

Придумывать словечки, анекдоты

И пошлости. Сереже этот франт

Казался неприличным и вульгарным;

Он, впрочем, был довольно популярным.

ХХХVII

В своих товарищах не мог Сергей

Узнать студента добрых старых дней.

Где искренность, где шумные беседы,

Где буйный пыл заносчивых речей,

Где сходки, красные рубашки, пледы,

Где сумрачный Базаров-нигилист?..

Теперешний студент так скромен, чист

XXXVIII

И аккуратен: он смирней овечки

Он маменькин сынок, наследства ждет,

Играет в винт и в ресторане пьет

Шампанское, о тепленьком местечке

Хлопочет, пред начальством шею гнет,

Готовь стоять просителем у двери

И думает о деньгах,

Скачать:TXTPDF

Символы. Песни и поэмы Мережковский читать, Символы. Песни и поэмы Мережковский читать бесплатно, Символы. Песни и поэмы Мережковский читать онлайн