три десятилетия спустя открыл Флобер.
XIII
И долго, будто сквозь тумана,
Она глядѣла имъ во слѣдъ….
И вотъ одна, одна Татьяна!
4 Увы! подруга столькихъ лѣтъ,
Ея голубка молодая,
Ея наперстница родная,
Судьбою вдаль занесена,
8 Съ ней навсегда разлучена.
Какъ тѣнь, она безъ цѣли бродитъ;
То смотритъ въ опустѣлый садъ….
Нигдѣ, ни въ чемъ ей нѣтъ отрадъ,
12 И облегченья не находитъ
Она подавленнымъ слезамъ —
И сердце рвется пополамъ.
Строфа XIII (2371, л. 5–5 об.) датирована 19 февр. [1828 г.] в верхней части черновика (л. 5; год указан согласно Томашевскому, Акад. 1937, с. 661).
6 родная. Здесь тонкая двусмысленность, так как основное значение слова «родной» — «кровнородственный», но оно может значить «милый», а Ольга была Татьяне «милой» «родственницей».
Между прочим, эта страстная увлеченность младшей сестрой — новость для читателя, который будет удивлен, добравшись до главы Восьмой, почему Татьяна более не вспоминает Ольгу.
XIV
И въ одиночествѣ жестокомъ
Сильнѣе страсть ея горитъ,
И объ Онѣгинѣ далекомъ
4 Ей сердце громче говоритъ.
Она его не будетъ видѣть;
Она должна въ немъ ненавидѣть
Убійцу брата своего;
8 Поэтъ погибъ… но ужъ его
Никто не помнитъ, ужъ другому
Его невѣста отдалась.
Поэта память пронеслась
12 Какъ дымъ по небу голубому,
О немъ два сердца, можетъ быть,
Еще грустятъ… На что грустить?
XV
Былъ вечеръ. Небо меркло. Воды
Струились тихо. Жукъ жужжалъ.
Ужъ расходились хороводы;
4 Ужъ за рѣкой, дымясь, пылалъ
Огонь рыбачій. Въ полѣ чистомъ,
Луны при свѣтѣ серебристомъ,
Въ свои мечты погружена
8 Татьяна долго шла одна.
Шла, шла. И вдругъ передъ собою
Съ холма господскій видитъ домъ,
Селенье, рощу подъ холмомъ
12 И садъ надъ свѣтлою рѣкою.
Она глядитъ — и сердце въ ней
Забилось чаще и сильнѣй.
Пушкин пишет в заметке (Болдино, 1830 г., черновик — в МБ 2387 А — тетрадь, сшитая из отдельных страниц после смерти поэта в жандармерии — л. 22; впервые опубл. в 1841 г.):
«Критику 7-ой песни в Сев<ерной> Пчеле[72] пробежал я в гостях и в такую минуту, как было мне не до Онегина… Я заметил только очень хорошо написанные стихи и довольно смешную шутку об жуке. У меня сказано:
Струились тихо. Жук жужжал.
Критик [Фаддей Булгарин] радовался появлению сего нового лица и ожидал от него характера, лучше выдержанного прочих».
2 Жук жужжал. Имеется в виду майский жук — насекомое, одно из двух разновидностей Melolontha, летающих неловко, с тупым упорством в сумерки вдоль сельских дорог в мае и июне. Некоторые поэты путают его жужжание или шум с гулом сумеречных бабочек, жужжащих с наступлением ночи над цветами; у Шекспира же подразумевается (см. ниже) навозный жук (Geotrupes sp.); но почему мисс Дейч сочла возможным преобразовать жесткокрылое насекомое в прямокрылое («Слышался сверчков стройный хор») — непостижимо, особенно если учесть, что майский жук — распространенный компонент описания сумерек в английской поэзии. Когда Булгарин иронично приветствовал пушкинского жука как нового персонажа, он был неправ: это на самом деле очень старый персонаж.
Шекспир, «Макбет» (1623), III, 2, 42–43:
И сонный жук к Гекате полетит.
<Пер. Б. Пастернака>.
Уильям Коллинс, «Ода к вечеру» (1746), строки 11–14:
Или где жук трубит
В свой небольшой, однако же зловещий горн,
Сколь часто он на сумеречной тропе вздымает его
Близ странника, живущего средь суетного гула…
Томас Грей, «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751) строка 7:
…жук кружит в своем гудящем полете…
Джеймс Макферсон, «Песни в Сельме» («королевская резиденция» Фингала; 1765):
Вечерние мошки на слабых крылах носятся,
жужжа, над полями.
<Пер. Ю. Левина>.
Роберт Саути, «К созерцанию» (написана в Бристоле в 1792 г., опубл. в 1797 г.), строки 26–28, 31:
Или веди меня туда, где дола тихого среди
В сребристом свете слабый ручеек течет;
Я буду медлить…
………………………………………………..
И слушать монотонный сонный лет жука…
Крабб ошибочно переносит «жужжание жука» в «свет и тень» осеннего вечера («Прогулка к собору» в «Повестях усадьбы», 1819).
Юный Жуковский в знаменитом первом, восхитительно мелодичном, выполненном ямбами варианте перевода греевской элегии (1802) постарался на славу (строка 7):
Лишь изредка, жужжа, вечерний жук мелькает…
Во втором варианте (1839) Жуковский использовал дактилический гекзаметр без рифмы:
…изредка только промчится
Жук с усыпительно-тяжким жужжаньем…
(Жуковский здесь находится под влиянием Саути).
Однако в переводе элегии, выполненной Шатобрианом («Сельские могилы», Лондон, 1796), Melolontha grayi претерпевает следующее превращение:
On n’entend que le bruit de l’insecte incertain
<He слышно ни звука, кроме гула
неопределенного насекомого>
— действительно, очень неопределенное насекомое; но в этом случае Век Хорошего Вкуса запрещал употреблять «специфическое и низкое» слово «hanneton» <«майский жук»>. Сорок лет спустя великий французский писатель оплатит этот отказ отличным переводом «Потерянного рая».
8–14; XVI, 1–7 Все это ошеломляюще напоминает фрагмент поэмы Козлова «Княгиня Наталья <Борисовна> Долгорукая» (известна с 1827 г., опубл. в 1828 г.) ч. I, строка 11–32. Пушкин лишь несколько подправил описанное слепым поэтом приближение Натальи к ее бывшему жилищу (строки 11–13, 24–26, 28–32):
Она идет, и сердце бьется;
…………………………………..
Но, чем-то вдруг поражена,
Стоит уныла и бледна.
В ее очах недоуменье…
Нейдет в него [селенье], нейдет назад,
«О, если там!.. а мне таиться
Велит судьба… быть может… нет!
Кому узнать!..».
Поэма Козлова в двух частях состоит из ямбических четырехстопников с нерегулярной рифмой и строфами разной длины; она вызывает в памяти несчастья, по природе более готического, нежели славянского типа, дочери графа Бориса Шереметева, фельдмаршала Петра I. В одном из эпизодов тень ее мужа является ей и, чтобы показать, что муж был обезглавлен, снимает голову, как шапку.
См. также коммент. к главе Седьмой, XXIX, 5–7 и XXXII, 13–14.
Как сказано в моих «Заметках о стихосложении» (см.), текст Пушкина в строфе XVI, 2–6 представляет собой самую длинную во всем произведении последовательность строк с отсутствием скольжения (в одной строфе); влияние, видимо, нечистой совести.
13 сердце в ней. Поскольку слово «сердце» имеет ударение на первом слоге, а «ее» или «его» — на втором, сочетание «его [ее] сердце» не может быть употреблено в русской ямбической или хореической строке. Отсюда — неловкое «сердце в нем», или «в ней», чему есть несколько примеров в «ЕО».
XVI
Ее сомнѣнія смущаютъ:
«Пойду ль впередъ, пойду ль назадъ?…
Его здѣсь нѣтъ. Меня не знаютъ…
4 Взгляну на домъ, на этотъ садъ.»
И вотъ съ холма Татьяна сходитъ,
Едва дыша; кругомъ обводитъ
Недоумѣнья полный взоръ….
8 И входитъ на пустынный дворъ.
Къ ней, лая, кинулись собаки.
На крикъ испуганный ея
Ребятъ дворовая семья
12 Сбѣжалась шумно. Не безъ драки
Мальчишки разогнали псовъ,
Взявъ барыню подъ свой покровъ.
14 барыню. Я думаю, что «барыня» может быть опечаткой вместо «барышни», фр. «la demoiselle».
XVII
«Увидѣть барской домъ не льзя ли?»
Спросила Таня. Поскорѣй
Къ Анисьѣ дѣти побѣжали,
4 У ней ключи взять отъ сѣней;
Анисья тотчасъ къ ней явилась
И дверь предъ ними отворилась,
И Таня входитъ въ домъ пустой,
8 Гдѣ жилъ недавно нашъ герой.
Она глядитъ: забытый въ залѣ
Кій на бильярдѣ отдыхалъ,
На смятомъ канапе лежалъ
12 Манежный хлыстикъ. Таня далѣ;
Старушка ей: — «а вотъ каминъ;
Здѣсь баринъ сиживалъ одинъ.
XVIII
«Здѣсь съ нимъ обѣдывалъ зимою
Покойный Ленскій, нашъ сосѣдъ.
Сюда пожалуйте, за мною.
4 Вотъ это барскій кабинетъ;
Здѣсь почивалъ онъ, кофе кушалъ,
Прикащика доклады слушалъ
И книжку по утру читалъ….
8 И старый баринъ здѣсь живалъ;
Со мной, бывало, въ воскресенье,
Здѣсь подъ окномъ, надѣвъ очки,
Играть изволилъ въ дурачки.
12 Дай Богъ душѣ его спасенье,
А косточкамъ его покой
Въ могилѣ, въ мать-землѣ сырой!» —
То, как Анисья (близкая родственница няни Татьяны), перескакивая с одной мысли на другую, незаметно переходит от Онегина к его дяде, — большое художественное достижение нашего поэта. Настоящим хозяином для старой ключницы был не юнец из С.-Петербурга, но старый барин, ворчавший на нее с 1780 г.
2 Покойный Ленский. Это, конечно, невозможная форма упоминания со стороны старой прислуги. Она должна была назвать бедного Ленского по имени-отчеству или сказать: «Красногорский барин». Кроме того, ей следовало бы знать, что хозяин убил гостя.
11 дурачки. Простая карточная игра, в которую в России теперь играют преимущественно дети.
13 косточкам его. Это уменьшительно-ласкательное существительное не может быть переведено на английский уменьшительной формой от слова «кости».
XIX
Татьяна взоромъ умиленнымъ
Вокругъ себя на все глядитъ,
И все ей кажется безцѣннымъ,
4 Все душу томную живитъ
Полумучительной отрадой:
И столъ съ померкшею лампадой,
И груда книгъ, и подъ окномъ
8 Кровать, покрытая ковромъ,
И видъ въ окно сквозь сумракъ лунной,
И этотъ блѣдный полусвѣтъ,
И Лорда Байрона портретъ,
12 И столбикъ съ куклою чугунной
Подъ шляпой съ пасмурнымъ челомъ;
Съ руками, сжатыми крестомъ.
11–14 В этом месте напомним читателю о том чарующем впечатлении, которое произвел в 1820-е годы Байрон на континентальные умы. Его образ был романтическим двойником Наполеона, «человека судьбы», которого неведомая сила вознесла на недостижимый предел мирового господства. Образ Байрона воспринимался как образ мятущегося духа, блуждающего в постоянных поисках прибежища по ту сторону заоблачных далей, как в сочинении Пьера Лебрена «По получении известия о смерти лорда Байрона» (1824), II, 17–20:
Ainsi, loin des cités, sur les monts, sur tes mers,
Cherchant un idéal qui le fuyait sans cesse,
Martyr des maux rêvés plus que des maux soufferts,
Au gré d’une inconstante et sauvage tristesse…
<Итак, вдали от городов, в горах, в морях,
В поисках идеала, беспрестанно от него ускользавшего,
Жертва более дурных снов, нежели пережитых страданий,
По воле изменчивой и дикой печали… >.
12 столбик с куклою чугунной. Старое название «статуи» — «кумир», а старое название «статуэтки» — «кукла», которое Пушкин здесь и использует. Он употребил его прежде в стихотворении «Послание к Юдину», школьному своему товарищу, написанному летом 1815 г. (строки 22–26):
Доволен скромною судьбою
И думаю: «К чему певцам
Алмазы, яхонты, топазы,
Порфирные пустые вазы,
Драгие куклы по углам?
XX
Татьяна долго въ кельѣ модной
Какъ очарована стоитъ.
Но поздно. Вѣтеръ всталъ холодной.
4 Темно въ долинѣ. Роща спитъ
Надъ отуманенной рѣкою;
Луна сокрылась за горою,
И пилигримкѣ молодой
И Таня, скрывъ свое волненье,
Не безъ того, чтобъ не вздохнуть,
12 Но прежде проситъ позволенья
Пустынный за́мокъ навѣщать,
Чтобъ книжки здѣсь одной читать.
XXI
Татьяна съ ключницей простилась
За воротами. Черезъ день
4 Она въ оставленную сѣнь,
И въ молчаливомъ кабинетѣ
Забывъ на время все на свѣтѣ,
Осталась наконецъ одна,
8 И долго плакала она.
Потомъ за книги принялася.
Но показался выборъ ихъ
12 Ей страненъ. Чтенью предалася
Татьяна жадною душой;
И ей открылся міръ иной.
XXII
Хотя мы знаемъ, что Евгеній,
Издавна чтенья разлюбилъ,
Однако жъ нѣсколько твореній
4 Онъ изъ опалы исключилъ:
Пѣвца Гяура и Жуана,
Да съ нимъ еще два-три романа,
Въ которыхъ отразился вѣкъ,
8 И современный человѣкъ
Изображенъ довольно вѣрно
Съ его безнравственной душой,
Себялюбивой и сухой,
12 Мечтанью преданной безмѣрно,
Съ его озлобленнымъ умомъ,
Кипящимъ въ дѣйствіи пустомъ.
5 Певца Гяура и Жуана. Поэма Байрона «Гяур» (1813) была известна Пушкину и Онегину в переводе Шастопалли (1820). Онегин мог отметить такой фрагмент, представляющий ужасный французский парафраз байроновских строк 957–60:
И жизни тяжкие ненастья
Порой нам дороги, как счастье,
В сравненьи с хладной пустотой
Души бесстрастной и немой…
<Пер. С. Ильина>.
В переводе Шастопалли (с участием Пишо) 1820 г. первых двух песен «Дон Жуана» Байрона (1819) Татьяна (в июне 1821 г.) могла найти следующий помеченный Онегиным отрывок (I, CCXIV, 1–5):
Уже вовек, вовек, — о, никогда вовек
Мне в сердце не сойдет