хозяин далеко

Или почиет на кладбище.

Княгиня*

Дом – дворец роскошный, длинный, двухэтажный,

С садом и с решеткой; муж – сановник важный.

Красота, богатство, знатность и свобода –

Всё ей даровали случай и природа.

Только показалась – и над светским миром

Солнцем засияла, вознеслась кумиром!

Воин, царедворец, дипломат, посланник –

Красоты волшебной раболепный данник;

Свет ей рукоплещет, свет ей подражает.

Властвует княгиня, цепи налагает,

Но цепей не носит, прихоти послушна,

Ни за что полюбит, бросит равнодушно:

Ей чужое счастье ничего не стоит –

Если и погибнет, торжество удвоит!

Сердце ли в ней билось чересчур спокойно,

Иль кругом всё было страсти недостойно,

Только ни однажды в молодые лета

Грудь ее любовью не была согрета.

Годы пролетали. В вихре жизни бальной

До поры осенней – пышной и печальной –

Дожила княгиня… Тут супруг скончался.

Труден был ей траур, – доктор догадался

И нашел, чтоб воды были б ей полезны

(Доктора в столицах вообще любезны).

Если только русский едет за границу,

Посылай в Палермо, в Пизу или Ниццу,

Быть ему в Париже – так судьбам угодно!

Год в столице моды шумно и спокойно

Прожила княгиня; на второй влюбилась

В доктора-француза – и сама дивилась!

Не был он красавец, но ей было ново

Страстно и свободно льющееся слово,

Смелое, живое… Свергнуть иго страсти

Нет и помышленья… да уж нет и власти!

Решено! В Россию тотчас написали;

Немец-управитель без большой печали

Продал за бесценок в силу повеленья,

Английские парки, русские селенья,

Земли, лес и воды, дачу и усадьбу.

Получили деньги – и сыграли свадьбу.

Тут пришла развязка. Круто изменился

Доктор-спекулятор; деспотом явился!

Деньги, бриллианты – всё пустил в аферы,

А жену тиранил, ревновал без меры,

А когда бедняжка с горя захворала,

Свез ее в больницу… Навещал сначала,

А потом уехал – словно канул в воду!

Скорбная, больная, гасла больше году

В нищете княгиня… и тот год тяжелый

Был ей долгим годом думы невеселой!

Смерть ее в Париже не была заметна:

Бедно нарядили, схоронили бедно…

А в отчизне дальной словно были рады:

Целый год судили – резко, без пощады,

Наконец устали… И одна осталась

Память: что с отличным вкусом одевалась!

Да еще остался дом с ее гербами,

Доверху набитый бедными жильцами,

Да в строфах небрежных русского поэта

Вдохновленных ею чудных два куплета,

Да голяк-потомок отрасли старинной,

Светом позабытый и ни в чем невинный.

«Самодовольных болтунов…»*

«Самодовольных болтунов,

Охотников до споров модных,

Где много благородных слов,

А дел не видно благородных,

Ты откровенно презирал:

Ты не однажды предсказал

Конец велеречивой сшибки

И слово русский либерал

Произносил не без улыбки.

Ты силу собственной души

Бессильем их надменно мерил

И добродушно ей ты верил.

И точно, были хороши

Твои начальные порывы:

Озолотил бы бедняка!

Но дед и бабка были живы,

И сам ты не имел куска.

И долго спали сном позорным

Благие помыслы твои,

Как дремлют подо льдом упорным

Речные вольные струи.

Ты их лелеял на соломе

И только применять их мог

Ко псу, который в жалком доме

Пожитки жалкие стерег.

И правда: пес был сыт и жирен,

И спал всё, дворнику назло.

Теперь… теперь твой круг обширен!

Взгляни: богатое село

Лежит, обставлено скирдами,

Спускаясь по горе к ручью,

А избы полны мужиками.»

Въезжая в отчину свою,

Такими мыслями случайно

Был Решетилов осажден.

И побледнел необычайно,

И долго, долго думал он…

Потом – вступил он во владенье,

Вопрос отложен и забыт.

Увы! не наше поколенье

Его по совести решит!

<Середина июля 1856>

Прости*

Прости! Не помни дней паденья,

Тоски, унынья, озлобленья, –

Не помни бурь, не помни слез,

Не помни ревности угроз!

Но дни, когда любви светило

Над нами ласково всходило

И бодро мы свершали путь, –

Благослови и не забудь!

<29 июля 1856>

«Как ты кротка, как ты послушна…»*

Как ты кротка, как ты послушна,

Ты рада быть его рабой,

Но он внимает равнодушно,

Уныл и холоден душой.

А прежде… помнишь? Молода,

Горда, надменна, и прекрасна,

Ты им играла самовластно,

Но он любил, любил тогда!

Так солнце осени – без туч

Стоит, не грея, на лазури,

А летом и сквозь сумрак бури

Бросает животворный луч…

<Лето 1856>

«Я посетил твое кладбище…»*

Я посетил твое кладбище,

Подруга трудных, трудных дней!

И образ твой светлей и чище

Рисуется душе моей.

Бывало, натерпевшись муки,

Устав и телом и душой,

Под игом молчаливой скуки

Встречался грустно я с тобой.

Ни смех, ни говор твой веселый

Не прогоняли темных дум:

Они бесили мой тяжелый,

Больной и раздраженный ум.

Я думал: нет в душе беспечной

Сочувствия душе моей,

И горе в глубине сердечной

Держалось дольше и сильней…

Увы, то время невозвратно!

В ошибках юность не вольна:

Без слез ей горе непонятно,

Без смеху радость не видна…

Ты умерла… Смирились грозы.

Другую женщину я знал,

Я поминутно видел слезы

И часто смех твой вспоминал.

Теперь мне дороги и милы

Те грустно прожитые дни, –

Как много нежности и силы

Душевной вызвали они!

Твержу с упреком и тоскою:

«Зачем я не ценил тогда?»

Забудусь, ты передо мною

Стоишь – жива и молода:

Глаза блистают, локон вьется,

Ты говоришь: «Будь веселей!»

И звонкий смех твой отдается

Больнее слез в душе моей…

Школьник*

– Ну, пошел же, ради бога!

Небо, ельник и песок –

Невеселая дорога…

– Эй, садись ко мне, дружок!

Ноги босы, грязно тело,

И едва прикрыта грудь…

Не стыдися! что за дело?

Это многих славный путь.

Вижу я в котомке книжку.

Так учиться ты идешь…

Знаю: батька на сынишку

Издержал последний грош.

Знаю: старая дьячиха

Отдала четвертачок,

Что проезжая купчиха

Подарила на чаек.

Или, может, ты дворовый

Из отпущенных?.. Ну, что ж!

Случай тоже уж не новый –

Не робей, не пропадешь!

Скоро сам узнаешь в школе,

Как архангельский мужик

По своей и божьей воле

Стал разумен и велик.

Не без добрых душ на свете –

Кто-нибудь свезет в Москву,

Будешь в университете –

Сон свершится наяву!

Там уж поприще широко:

Знай работай, да не трусь…

Вот за что тебя глубоко

Я люблю, родная Русь!

Не бездарна та природа,

Не погиб еще тот край,

Что выводит из народа

Столько славных то и знай, –

Столько добрых, благородных,

Сильных любящих душой,

Посреди тупых, холодных

И напыщенных собой!

<Лето 1856>

<Тургене>ву*

Прощай! Завидую тебе –

Твоей поездке, не судьбе:

Я гордостью, ты знаешь, болен

И не сменяю ни на чью

Судьбу плачевную мою,

Хоть очень ею недоволен.

Ты счастлив. Ты воскреснешь вновь;

В твоей душе проснется живо

Всё, чем терзает прихотливо

И награждает нас любовь, –

Пора наград, улыбок ясных,

Простых, как молодость, речей

Ночей таинственных и страстных

И полных сладкой лени дней!

Ты знал ее?. Нет лучшей доли!

Живешь легко, глядишь светлей,

Не жалко времени и воли,

Не стыдно праздности своей,

Душа тоскливо вдаль не рвется

И вся блаженна перед той,

Чье сердце ласковое бьется

Одним биением с тобой.

Счастливец! из доступных миру

Ты наслаждений взять умел

Всё, чем прекрасен наш удел:

Бог дал тебе свободу, лиру

И женской любящей душой

Благословил твой путь земной…

<21 июля 1856>

«Белый день недолог…»*

Белый день недолог,

Вечера длинней.

Крики перепелок

Реже и грустней.

Осень невидимкой

На землю сошла,

Сизо-серой дымкой

Небо облекла.

Солнце с утра канет

В тучи, как в нору.

Если и проглянет,

Смотришь: не к добру!

Словно как стыдливым

Золотым лучом

Пробежит по нивам,

Глядь: перед дождем!

Побежал проворно

Оживленный ключ

И ворчит задорно:

«Как-де я могуч!»

Весь день ветер дует,

По ночам дожди;

Пес работу чует:

Дупельшнепов жди.

1857

Убогая и нарядная*

1

Беспокойная ласковость взгляда,

И поддельная краска ланит,

И убогая роскошь наряда –

Всё не в пользу ее говорит.

Но не лучше ли, прежде чем бросим

Мы в нее приговор роковой,

Подзовем-ка ее да расспросим:

«Как дошла ты до жизни такой?»

Не длинен и не нов рассказ:

Отец ее подьячий бедный,

Таскался писарем в Приказ,

Имел порок дурной и вредный –

Запоем пил – и был буян,

Когда домой являлся пьян.

Предвидя роковую схватку,

Жена малютку уведет,

Уложит наскоро в кроватку

И двери поплотней припрет.

Но бедной девочке не спится!

Ей чудится: отец бранится,

Мать плачет. Саша на кровать,

Рукою подпершись, садится,

Стучит в ней сердце… где тут спать?

Раздвинув завесы цветные,

Глядит на двери запертые,

Откуда слышится содом,

Не шевелится и не дремлет.

Так птичка в бурю под кустом

Сидит – и чутко буре внемлет.

Но как ни буен был отец,

Угомонился наконец,

И стало без него им хуже.

Мать умерла в тоске по муже,

А девочку взяла «Мадам»

И в магазине поселила.

Не очень много шили там,

И не в шитье была там сила

. . . . . . . . . . . . . . .

2

«Впрочем, что ж мы? нас могут заметить, –

Рядом с ней?!.» И отхлынули прочь

Нет! тебе состраданья не встретить,

Нищеты и несчастия дочь!

Свет тебя предает поруганью

И охотно прощает другой,

Что торгует собой по призванью,

Без нужды, без борьбы роковой;

Что, поднявшись с позорного ложа,

Разоденется, щеки притрет

И летит, соблазнительно лежа

В щегольском экипаже, в народ –

В эту улицу роскоши, моды,

Офицеров, лореток и бар,

Где с полугосударства доходы

Поглощает заморский товар.

Говорят, в этой улице милой

Всё, что модного выдумал свет,

Совместилось с волшебною силой,

Ничего только русского нет –

Разве Ванька проедет унылый.

Днем и ночью на ней маскарад,

Ей недаром гордится столица.

На французский, на английский лад

Исковеркав нерусские лица,

Там гуляют они, пустоты вековой

И наследственной праздности дети,

Разодетой, довольной толпой…

Ну, кому же расставишь ты сети?

Вышла ты из коляски своей

И на ленте ведешь собачонку;

Стая модных и глупых людей

Провожает тебя вперегонку.

У прекрасного пола тоска,

Чувство злобы и зависти тайной.

В самом деле, жена бедняка,

Позавидуй! эффект чрезвычайный!

Бриллианты, цветы, кружева,

Доводящие ум до восторга,

И на лбу роковые слова:

«Продается с публичного торга!»

Что, красавица, нагло глядишь?

Чем гордишься? Вот вся твоя повесть:

Ты ребенком попала в Париж,

Потеряла невинность и совесть,

Научилась белиться и лгать

И явилась в наивное царство:

Ты слыхала, легко обирать

Наше будто богатое барство.

Да, не трудно! Но должно входить

В этот избранный мир с аттестатом.

Красотой нас нельзя победить,

Удивить невозможно развратом.

Нам известность, нам мода нужна.

Ты красивей была и моложе,

Но, увы! неизвестна, бедна

И нуждалась сначала… О боже!

Твой рассказ о купце разрывал

Нам сердца: по натуре бурлацкой,

Он то ноги твои целовал,

То хлестал тебя плетью казацкой.

Но, по счастию, этот дикарь,

Слабоватый умом и сердечком,

Принялся за французский букварь,

Чтоб с тобой обменяться словечком.

Этим временем ты завела

Рысаков, экипажи, наряды

И прославилась – в моду вошла!

Мы знакомству скандальному рады.

Что за дело, что вся дочиста

Предалась ты постыдной продаже,

Что поддельна твоя красота,

Как гербы на твоем экипаже,

Что глупа ты, жадна и пуста –

Ничего! знатоки вашей нации

Порешили разумным судом,

Что цинизм твой доходит до грации,

Что геройство в бесстыдстве твоем!

Ты у бога детей не просила,

Но ты женщина тоже была,

Ты со скрежетом сына носила

И с проклятьем его родила;

Он подрос – ты его нарядила

И на Невский с собой повезла.

Ничего! Появленье малютки

Не смутило души никому,

Только вызвало милые шутки,

Дав богатую пищу уму.

Удивлялась вся гвардия наша

(Да и было чему, не шутя),

Что ко всякому с словом «папаша»

Обращалось наивно дитя…

И не кинул никто, негодуя,

Комом грязи в бесстыдную мать!

Чувством матери нагло торгуя,

Пуще стала она обирать.

Бледны, полны тупых сожалений

Потерявшие шик молодцы, –

Вон по Невскому бродят как тени

Разоренные ею глупцы!

И пример никому не наука,

Разорит она сотни других:

Тупоумие, праздность и скука

За нее… Но умолкни, мой стих!

И погромче нас были витии,

Да не сделали пользы пером…

Дураков не убавим в России,

А на умных тоску наведем.

28 декабря 1859

<В альбом О.С. Чернышевской>*

Знаком с Вами будучи лично,

Я рад Вам всегда угождать.

Но в старости – вряд ли прилично

В альбомы писать.

Ах, младость! Ты – счастье, ты – радость,

С тобой и любовь и стихи!

А старость – ужасная гадость!

Хи-хи!..

1857–1858

«Всевышней волею Зевеса…»*

Всевышней волею Зевеса

Вдруг пробудившись ото сна,

Как быстро по пути прогресса

Шагает русская страна:

В печати уж давно не странность

Слова «прогресс» и «либерал»,

И слово дикое – «гуманность»

Уж повторяет генерал.

То мало: вышел из под пресса

Уж третий томик Щедрина…

Как быстро по пути прогресса

Шагает русская страна!

На грамотность не без искусства

Накинулся почтенный Даль –

И обнаружил много чувства,

И благородство, и мораль.

По благородству, не из видов

Статейку тиснул в пол-листа

Какой-то господин Давыдов

О пользе плети и кнута…

Убавленный процентик банка,

Весьма пониженный тариф,

Статейки господина Бланка –

Всё это были, а не миф.

1858

«Стихи мои! свидетели живые…»*

Стихи мои! Свидетели живые

За мир пролитых слез!

Родитесь вы в