таким неудобствам? — спросил Грачов.
— Да вот, начиная с Баландина, все деревни по луговой стороне до самого Мурома верст на пятьдесят в воде. К Гороховцу тоже место низменное и ежегодно потопляется водой; да и не к одним деревням теперь доступу нет по милости разлива. До Мурома теперь иначе не доберетесь, как водой — под самый город вода подошла и низменные улицы потопила. А по Гороховцу так иначе и езды лет, как в лодках — вот еще вчера наш почтарь воротился оттуда: письма сдавал да дельце до суда было; так, говорит, и присутствие теперь не бывает; присутственный дом по самые окна в воде, а лодка — дело понятное — не у всякого писца есть…
— Ну, забрались же мы в порядочную глушь! — заметил <Тростников> Грачову. — А ты еще мечтал, что через твою деревню шоссе пойдет.
— Шоссе! — сказал Потанин. — Какое тут шоссе. Да как матушка Ока расходится, разольется, да в, подспорье ей пойдут гулять малые реки (а их тут по луговой стороне и не перечесть), так тут хоть железное шоссе смастери, — и оно не поможет: искоробят и бог весть как раскидают! И признаку его не будет. Вот уж куда бы хорошо шоссе провести — с Мурома на Гороховец или на Вязники к Нижегородскому тракту — и хотели, видно; года с три всё пытали землю: покопают да померяют, вехи поставят, — да вот что-то и затихли: видно, Ока не свой брат — и инженеров в тупик поставила!
Итак, другой сын Потанина был послан отцом в Баландино нарядить мужиков с ботинками для доставления наших друзей в Грачово. До Баландина же стариц обещал дать им лошадей с надежным ямщиком. Когда всё это было переговорено и условлено, Потанин простился с своими гостями <и> ушел, посоветовав им подкрепиться снова, «потому, — говорил он, — хотя до вашей деревни не более девяти верст, однако ж вы вряд ли доберетесь туда ранее вечера, если выедете в полдень». Это известие озадачило наших друзей.
— По часу на версту! — воскликнул Грачов с ужасом. — Хороша должна быть дорожка!
— Но зато местечко, куда ведет такая дорожка, ведь рай, не правда ли? — спросил его <Тростников>.
— Мой дом стоит на возвышенном холме, который никогда не затопляет, — отвечал Грачов обиженным тоном.
— Большое утешение! А кругом вода, вода, вода! Чему же быть больше? Я уверен, что мы будем сидеть на этом возвышенном холме, как сидел капитан Кутль, поджав ноги на стуле, когда хозяйка мыла его комнату. Помнишь Диккенса? Только картина будет несколько величественнее, потому что хозяйка здесь — мать-природа, вздумавшая обмыть твои владения к приезду их помещика, а вместо стула мы будем сидеть, как голуби, на крыше твоего дома, до которой, надеюсь, не дойдет разлив? Жаль, забыли спросить у Потанина!
— Поди ты с своим Диккенсом! — резко отвечал Грачев. — Я нисколько не раскаиваюсь, что приехал сюда: потому что более счастливого соединения обстоятельств, благоприятных охотнику, невозможно требовать.
— Так ты полагаешь, что здешние бекасы и дупели, подобно уткам, держатся на воде… равно тетери и куропатки…
— Я такие глупости предоставляю думать другим! — сухо отвечал Грачов.
— Знаю, что ты всегда думаешь умные вещи.
— Я думаю, что теперь всего лучше лечь спать…
— И вот одна из них! — подхватил <Тростников^>. — Только жаль, не твоя: ты украл ее у Потанина.
Они бы непременно поссорились, чем обыкновенно кончались их’ разговоры, если б усталость, сытный завтрак и опорожненная за ним бутылка портвейну неожиданно не погрузили их на этот раз в глубокий сон.
В полдень Федор их разбудил, и они тронулись в дальнейший путь, сожалея, что им не удалось проститься с хозяином, который не показался при их отбытии, а вызвать его они не решились, думая, что он спит.
Однако ж он не спал. Проехав селение, они увидели гурьбу мальчишек и девочек, усевшихся под тенью старого великолепного- вяза, стоящего тут, по уверению их ямщика, с начала света. В самом деле, этому почтенному вязу было по крайней мере триста лет: он прикрывал своею тенью юное, нарождающееся поколение всего села, а село было большое, и малолетнего населения в нем считалось не менее полутораста душ. Любуясь этим прекрасным деревом, <Тростников> невольно подумал, что хотя народ наш обвиняют в отсутствии всякой искры поэзии, однако ж подобное обвинение едва ли справедливо: эти престарелые деревья, встречаемые почти в каждой деревне, нередко одиноко и торжественно возвышающие<ся> среди бесконечных полей безмолвными свидетелями трудов земледельца, — эти деревья, никому исключительно не принадлежащие и, следовательно, принадлежащие всем, а между тем хранимые, как святыня, — так что не было примера, чтоб кто-нибудь посягнул на подобное дерево, — не указывают ли одни эти деревья на присутствие поэтического чувства в народе, охраняющего их из поколения в поколение вернее всякого запрета и надзора? Впоследствии, пожив в деревне и поприсмотревшись к делу ближе, <Тростников> встретил не одно еще подтверждение своей мысли, о чем мы в своем месте скажем.
Друзья наши были немало удивлены, когда среди ребятишек и девочек, столпившихся под густыми ветвями вяза, увидели Потанина: он сидел среди их и говорил, по-видимому, с жаром, размахивая по своему обыкновению левой рукой, и; некоторые слова неожиданно вскрикивал так громко, что они доходили до наших приятелей, которые только что еще спускались с горы, от которой вяз был еще довольно далеко.
— Ба, да никак тут и сам Алексей Дементьич! — вскричал Тростников, обращаясь к ямщику.
Ямщик был видный русый парень в красной рубашке, лет девятнадцати, служивший почтарем при конторе Потанина.
— Он и есть, — отвечал ямщик.
— Что ж он тут делает? — спросил Грачов.
— А говорит.
— С мальчишками?
— С мальчишками да с девочками. Он) говорит, а они слушают; вишь, как притихли, пострелята; иной раз им угомону нет, а тут молчок, словно кулак проглотили.
И он глуповато усмехнулся.
— Да о чем же он говорит?
— А кто его знает. Он часто так. Пойдет по деревне, а они гурьбой за ним да| за ним. За полы его хватают, а он ничего! Вот и начнет им говорить, усядутся вокруг него — и уж как говорит, словно пишет! Всё| бы слушал! Я сам, как мальчишкой был, так, бывало, пряником не корми, дай его послушать…
— Что ж он говорит?
— А всё, — отвечал ямщик и замолчал, поравнявшись в ту минуту с группой, в центре которой находился Потанин.
— Доброго пути! — сказал Потанин, встав и направляясь к экипажу, причем маленькие слушатели его быстро и почтительно расступились.
Ямщик остановился.
— Позвольте, Алек<сей> Дем<ентьич>, засвидетельствовать вам почтение и поблагодарить за гостеприимство! — сказал Грачов, приподнимая фуражку.
То же сделал и товарищ его.
— Не на чем, батюшка, — отвечал старик. — Дай бог благополучно добраться до места. Впредь милости просим!
— Благодарствуйте; будем теперь мы близкие соседи. К нам, Ал<ексей> Дем<ентьич>, сделайте одолжение.
— Как вода сольет? С моим удовольствием. Счастливого пути!
— Прощайте!
— А скажите-ка нам, Алек<сей> Дем<ентьич>, что вы тут поделываете? — спросил Тростников. — Вишь, у вас какая публика собралась — и всё парод такой крупной!
Потанин усмехнулся.
— А так, ничего не делаю. Мне, старику, иной раз скучно, так я вот в досужий час с ребятишками… известное дело, и пословица говорит, что старой, что малой — всё одно! Сказочки им сказываю…
Приятели наши дружески пожали старику руку, и тарантас тронулся. Отъехав несколько шагов, они невольно оглянулись: группа под вязом пришла в прежний порядок, старик говорил, маленькая публика внимательно его слушала.
— Скажи ты мне наконец, что ж он им говорит, братец? — спросил Грачов ямщика.
— А рази я отсель слышу? — отвечал парень, потеряв, по-видимому, расположение к словоохотливости.
— Ах, братец, так ты, выходит, вахлак! — возразил Грачов. — Кабы отсель было слышно, так я те и спрашивать бы не стал, свои уши есть! А ты говоришь, сам слыхивал его речи, как мальчишкой был, а спросили — и стал в тупик! Хорошо, видно, слушал: спал, значит!
— Спал? Ну нет, барин: слушавши его, не уснешь, не таков человек!
— Ну так что ж он вам говорил?
— Что говорил? Говорил всё. Мне по его не сказать!
— Ну как умеешь.
— Да никак не умею. Говорил, известно: кто таков бог есть, кто таков царь, кто таков барин.
— Ну а еще?
— К чему какая вещь служит, говорил. Есть у него книжка, в ней всё, выходит, описано, как до чего люди дошли: как сеять хлеб начали, как огонь добыли, ну и разное, — возьмет ее и читает: послушать любо и занятно так, словно сказку слушаешь! Псалтырь тоже читал.
— Ну а еще что говорил?
— Да всего не припомнишь. Отца, говорит, почитай, бога бойся, старших слушайся — и всё расскажет: почему так должно выходить. Для чего царству воинство нужно, говорил; известно, он всё знает; хоть целый день его спрашивай, — всё будет говорить… Да вы, чай, сами слышали.
— Как же, братец. Умный человек ваш управляющий. И добрый такой.
— Такого человека, кажись, весь мир изойди, другого не найдешь, — отвечал ямщик, — душа божеская! Тпррр!
— Что такое?
— Да вот сами, чай, видите, — отвечал ямщик, останавливая лошадей…
Глава VI
Заговорившись с ямщиком, приятели наши не заметили давно уже открывшегося перед их глазами целого моря воды, обрамленного с противоположной стороны грядою высоких обнаженных гор, которые обрывом, почти перпендикулярно возвышались над водой, то удаляясь в глубину материка и образуя извилистые заливы, то выступая среди воды, подобно островам и утесам; вообще же среднее расстояние до гор было, по-видимому, не менее пятнадцати верст; такова была здесь ширина разлива, которого крайних точек в длину простой глаз не мог определить: вправо и влево вода сливалась с горизонтом, который, казалось, служил ей единственною границею.
Среди этого необъятного моря местами виднелись леса, обнаженные, унылые, без малейших признаков зелени, хоть время подходило уже к половине мая и в местах возвышенных деревья находились в полном весеннем уборе; торчали верхушки лозняка, жимолости, орешника, служившие признаком растущего тут кустарника; мелькало два-три островка; виднелись соломенные крыши до половины потопленных водой деревень. Там и сям, в разных направлениях, глаз усматривал небольшие чернеющиеся точки, быстро мелькавшие по гладкой поверхности воды, осторожно и ловко скользившие среди кустарников: то были ботники, служившие местным жителям единственным средством сообщения в весеннюю пору. С них слышались протяжные крики, как-то уныло и жалобно раздававшиеся над водой и придававшие картине еще более пустынный и дикий