— Что ж за причина такая? — спросил Збышко.
— Помнишь, как в лагере Скирвойла я тебя выбранил за то, что ты славил могущество крестоносцев? Оно конечно, тверд наш народ в бою; но только сейчас я поближе присмотрелся к здешним собакам.
Как бы из опасения, чтобы его не подслушали, Мацько понизил тут голос:
— И вижу я теперь, что не я, а ты был прав. Господи, спаси и помилуй, что за сила, что за могущество! Руки чешутся у наших рыцарей, рвутся они в бой, а того не ведают, что крестоносцам все народы и все короли помогают, что денег у них больше и обучены они лучше, что замки у них крепче и оружие не чета нашему. Господи, спаси и помилуй!.. И у нас, и здесь толкует народ, что быть великой войне, так оно, верно, и будет, и уж если начнется война, господи, смилуйся тогда над нашим королевством и нашим народом!
Мацько сжал тут руками свою седеющую голову, оперся о колени локтями и примолк.
— Вот видите! — сказал ему Збышко. — Порознь многие из нас покрепче их будут, а как дойдет дело до великой войны, сами понимаете…
— Ох, понимаю, понимаю! Даст Бог, и королевские послы поймут, особенно рыцарь из Машковиц.
— Видел я, как он помрачнел. Искушенный воитель он, никто, говорят, на всём свете лучше его в бранном деле не разбирается.
— Коли так, то, пожалуй, войны не будет.
— Как увидят крестоносцы, что они сильнее, не миновать нам воевать с ними. И, сказать по правде, чем так жить, так уж лучше скорей конец…
Подавленный мыслями о своей горькой доле и народном бедствии, Збышко тоже поник головой.
— Жаль нашего великого королевства, — сказал Мацько, — и боюсь я, как бы не покарал нас Господь за чрезмерную дерзость. Помнишь, как в Вавеле, когда тебе хотели голову срубить и не срубили, наши рыцари перед обедней на паперти кафедрального собора похвалялись сразиться с самим Тимуром Хромым, повелителем сорока царств, который целые горы сложил из человеческих черепов… Мало им крестоносцев! Они со всеми зараз хотели бы драться, а это, может, и грех.
Збышко, вспомнив о том, как ему хотели срубить голову, схватился за свои светлые волосы и вскричал в невыносимой тоске:
— А кто меня спас тогда из рук палача? Она! Она! О Иисусе! Дануська моя!.. Иисусе!..
И он стал рвать на себе волосы и кусать пальцы, чтобы унять слезы, — так заболело у него сердце от внезапного порыва отчаяния.
— Збышко, побойся Бога!.. Перестань! — воскликнул Мацько. — Ну, что поделаешь? Возьми себя в руки! Перестань!..
Но Збышко долго не мог успокоиться, он опомнился только тогда, когда Мацько, который и в самом деле был ещё болен, так ослабел, что покачнулся и без памяти повалился на скамью. Молодой рыцарь уложил его в постель, подал ему вина, которое прислал замковый комтур, и сидел над ним до тех пор, пока старый рыцарь не уснул.
На другой день они проснулись поздно, бодрые и посвежевшие.
— Ну, — сказал Мацько, — видно, не пришло ещё мое время, думаю, как обвеет меня ветром в поле, так я и верхом доеду.
— Послы задержатся здесь ещё на несколько дней, — ответил Збышко, — к ним всё приходят люди, просят отпустить невольников, которых наши схватили, когда они разбойничали в Мазовии или Великой Польше; ну, а мы можем ехать, когда вам вздумается, станет вам получше — и поедем.
В эту минуту вошел Глава.
— Ты не знаешь, что делают послы? — спросил его старый рыцарь.
— Они осматривают Высокий замок и храм, — ответил чех. — Водит их сам замковый комтур, а потом они пойдут обедать в большую трапезную; магистр и вас собирается позвать на обед.
— А что ты делал с утра?
— Да всё присматривался к наемной немецкой пехоте, которую обучали капитаны, и сравнивал её с нашей, чешской.
— А разве ты помнишь чешскую пехоту?
— Мальчишкой взял меня в плен рыцарь Зых из Згожелиц, ну, а всё-таки я хорошо помню: сызмальства занимало меня это дело.
— Ну, и что же ты думаешь?
— Да ничего! Сильная у крестоносцев пехота и хорошо обучен народ, а всё-таки волы они, а наши чехи — волки. Случись война, так ведь вы знаете, что волы волков не едят, а волки очень до говядины лакомы.
— Это верно, — сказал Мацько, который, видно, кое-что знал об этом, — кто на вас наткнется, как от ежа отскочит.
— В битве конный рыцарь десятка пехотинцев стоит, — сказал Збышко.
— Но Мариенбург может взять только пехота, — возразил оруженосец.
На этом разговор о пехоте кончился, так как Мацько, следуя за ходом своих мыслей, сказал:
— Послушай, Глава, сегодня поем я поплотнее, и, как почувствую, что набрался сил, поедем.
— А куда? — спросил чех.
— Ясное дело, в Мазовию. В Спыхов, — ответил Збышко.
— Там и останемся?..
Мацько вопросительно взглянул на Збышка; до сих пор у них не было разговора о том, что они будут делать дальше. Может, молодой рыцарь и принял уже решение, но, не желая, видно, огорчать дядю, он уклончиво ответил:
— Сперва вам надо поправиться.
— А потом?
— Потом? Вы вернетесь в Богданец. Я ведь знаю, как вы любите Богданец.
— А ты?
— И я люблю.
— Я не хочу сказать: не езди к Юранду, — медленно проговорил Мацько,
— коли помрет он, надо ведь достойно похоронить его; но ты только послушай, что я тебе скажу: ты ещё молод и умом со мной не можешь равняться. Несчастливое место этот Спыхов. Коли и бывала тебе в чем удача, так только не в Спыхове, ничего ты там не изведал, кроме тяжкого горя да мук.
— Это всё так, — сказал Збышко, — но ведь там Дануся моя похоронена…
— Перестань! — воскликнул Мацько, опасаясь, как бы Збышко опять не впал в такое отчаяние, как накануне.
Но на лице молодого рыцаря изобразились только печаль и умиление.
— У нас ещё будет время поговорить, — сказал он, помолчав с минуту времени. — В Плоцке вам всё равно придется отдохнуть.
— Уж там, ваша милость, о вас позаботятся, — вмешался Глава.
— Правда! — воскликнул Збышко. — Знаете ли вы, что там Ягенка? Она придворная княгини Александры. Ну, конечно, вы знаете, вы же сами её туда привезли. Она была и в Спыхове. Странно мне только, что вы ничего не сказали мне о ней у Скирвойла.
— Мало того, что она была в Спыхове, без нее Юранд и по сию пору бродил бы ощупью по дорогам, а нет, так помер бы где-нибудь под забором. Я привез её в Плоцк получить наследство аббата, а не говорил тебе потому, что толку в этом было тогда мало, ты, бедняга, ничего в ту пору не видел.
— Она очень вас любит, — сказал Збышко. — Слава Богу, что не понадобились нам никакие письма; но ведь она насчет вас получила письмо от княгини, а через княгиню и от послов ордена.
— Да благословит её Бог, лучше девушки на всём свете не сыщешь! — сказал Мацько.
Дальнейший разговор был прерван появлением Зындрама из Машковиц и Повалы из Тачева, которые услыхали о том, что Мацьку накануне было худо, и пришли проведать его.
— Слава Иисусу Христу! — переступив порог, поздоровался Зындрам. — Ну, каково вам нынче?
— Спасибо! Ничего, помаленьку! Збышко вот толкует, что обвеет меня ветерком, и всё будет хорошо.
— Что ж… конечно, всё будет хорошо, — вмешался Повала.
— И отдохнул я славно! — продолжал Мацько. — Не то что вы. Слыхал я, что вам пришлось встать спозаранку.
— Сперва к нам здешние люди приходили просить пленников обменять, — сказал Зындрам, — а потом мы осматривали хозяйство ордена — и предзамковое укрепление, и оба замка.
— Крепкое хозяйство и крепкие замки! — угрюмо проворчал Мацько.
— Да, крепкие. В храме у них арабские украшения, — крестоносцы говорят, что научились такой лепке в Сицилии от сарацин, — а в замках покои со сводами, утвержденными то на одной, то на многих колоннах. Вы сами увидите большую трапезную. А какие везде укрепления, нигде таких не найдешь. Самое большое каменное ядро не пробьет таких стен. Любо-дорого смотреть…
Зындрам говорил так весело, что Мацько воззрился на него в изумлении.
— А вы видели, как они богаты, — спросил старый рыцарь, — какой у них порядок, сколько войска, гостей?
— Они всё нам показывали будто бы из гостеприимства, а на самом деле для того, чтобы у нас упало сердце.
— Ну, и что же?
— Ну, коли, Бог даст, дело дойдет до войны, погоним мы их прочь за моря и горы, туда, откуда они к нам пришли.
Мацько от удивления даже с места вскочил, позабыв о своей болезни.
— Да неужто? — воскликнул он. — Вы, говорят, умный человек… А то ведь я просто сомлел, когда увидал, какие они сильные… Господи Боже мой! А почему же вы так думаете?
Тут он обратился к племяннику:
— Вели-ка, Збышко, вина принести, что нам вчера прислали. Садитесь, гости дорогие, да рассказывайте! Лучшего лекарства против моей болезни ни один лекарь не выдумает.
Збышко, которого тоже взяло любопытство, сам поставил братину вина и кубки, все уселись за стол, и пан из Машковиц начал:
— Укрепления — это дело пустое: что человеческая рука сотворила, то она и разрушить может. Вы знаете, что связывает кирпичи? — Известка. А что связывает людей? — Любовь.
— Раны Божьи! — воскликнул Мацько. — С вами разговориться — что меду напиться!
Зындрам, в душе польщенный похвалой, продолжал:
— У одного из здешних брат у нас в цепях, у другого — сын, у третьего зять или другой родич. Пограничные комтуры велят им ходить к нам на разбой, и не один из них ещё голову сложит, не один попадет в наши руки. Но народ уже прознал про договор между королем и магистром, и с самого утра к нам стали приходить люди, чтобы наш писец записал имена их родных, которые в неволе у нас. Первым пришел здешний бочар, зажиточный горожанин, немец, дом у него свой в Мальборке. И сказал он мне напоследок: «Кабы мог я вашему королю и королевству службу сослужить, не то что богатства, головы не пожалел бы!» Я его отослал, подумал — иуда. Но потом пришел просить за брата ксёндз из Оливы, и вот что он мне сказал: «Правда ли, пан рыцарь, что вы пойдете войной