А Ягенка, взглянув на растерянных баб с гребнями в руках, на лежавшую на скамье подле Збышка скребницу и на его растрепанную чуприну, залилась смехом.
— Ну и вихры, вот так вихры! — воскликнула она, и из-за её коралловых губ блеснули чудные белые зубы. — Да тебя можно в коноплянике или вишеннике выставить птиц пугать!
Збышко насупился.
— Мы собирались в Згожелицы ехать, — сказал он, — небось в Згожелицах тебе неловко было бы обижать гостя, а здесь можешь издеваться надо мной, сколько тебе угодно, что, впрочем, ты всегда охотно делаешь.
— Охотно делаю! — воскликнула девушка. — Всемогущий Боже! Да ведь я приехала позвать вас на ужин и не над тобой смеюсь, а над этими бабами. Небось я бы мигом справилась.
— И ты бы не справилась!
— А Яська кто причесывает?
— Ясько твой брат, — ответил Збышко.
— Это верно…
Но тут старый и искушенный Мацько решил прийти им на помощь.
— В шляхетских домах, — сказал он, — обстригут мальчику по седьмому году волосы, а потом, как они отрастут у него, их ему сестра завивает, а в зрелую пору это жена делает. Но есть такой обычай, что коли у рыцаря нет ни сестры, ни жены, то ему служат шляхетские девушки, даже вовсе чужие.
— Неужели есть такой обычай? — спросила, потупясь Ягенка.
— И не только в шляхетских домах, но и в замках, — да что там! — даже при королевском дворе, — ответил Мацько.
Затем он обратился к бабам:
— Ни на что вы не годитесь, ступайте-ка в людскую!
— Пусть они принесут мне горячей воды, — прибавила девушка.
Мацько вышел с бабами, будто бы для того, чтобы поторопить их, и через минуту прислал горячей воды, после чего молодые люди остались одни. Намочив полотенце, Ягенка стала обильно смачивать Збышку волосы, и когда вихры перестали торчать и влажные волосы упали на плечи, взяла гребень и села рядом с молодым рыцарем, чтобы продолжить работу.
Так сидели они друг подле друга, млея любовью, оба чудно прекрасные, но смущенные и безмолвные. Наконец Ягенка стала укладывать его золотистые волосы, а он затрепетал, почувствовав близость её поднятых рук, и лишь усилием воли сдержался, чтобы не схватить её в объятия и не прижать крепко к груди.
В тишине слышалось только жаркое их дыхание.
— Ты не болен? — спросила вдруг девушка. — Что с тобой?
— Ничего! — ответил молодой рыцарь.
— Ты так дышишь.
— И ты…
И они снова умолкли. Щеки у Ягенки расцвели, как розы, она чувствовала, что Збышко глаз с нее не сводит, и, чтобы скрыть свое смущение, снова спросила:
— Что ты так смотришь?
— Тебе неприятно?
— Нет, я только спрашиваю.
— Ягенка?
— Что?..
Збышко глубоко вздохнул, пошевелил губами, словно собираясь начать долгий разговор, но, видно, ему не хватило мужества, и он снова повторил:
— Ягенка?
— Что?..
— Я боюсь сказать тебе…
— Не бойся. Я простая девушка, не дракон.
— Ясное дело, не дракон! Вот дядя Мацько говорит, будто хочет брать тебя!..
— Хочет, да не за себя.
И она умолкла, словно испугавшись собственных слов.
— Господи Боже! Ягуся, милая… А что же ты, Ягуся? — воскликнул Збышко.
Ее глаза неожиданно наполнились слезами, красивые губы дрогнули, а голос стал таким тихим, что Збышко едва её расслышал:
— Батюшка и аббат хотели… а я — ты… ты знаешь!..
Радость, как пламя, охватила вдруг при этих словах его сердце, он схватил девушку на руки, поднял её вверх, словно перышко, и закричал в упоении:
— Ягуся! Ягуся! Золото ты мое! Солнышко мое!..
Он кричал так, что старый Мацько подумал, не стряслось ли что-нибудь, и вбежал в горницу. Увидев Ягенку на руках Збышка, он изумился, что всё случилось так неожиданно скоро, и воскликнул:
— Во имя Отца и Сына! Опомнись, парень!
А Збышко подбежал к нему, опустил Ягенку на землю, и оба они хотели повалиться старику в ноги, но не успели они это сделать, как Мацько обнял их своими жилистыми руками и крепко прижал к груди.
— Слава Богу! — сказал он. — Знал я, что этим дело кончится, а всё-таки какая радость! Благослови вас Бог! Легче будет помирать… Золото — не девка… И для Бога, и для людей! Верно говорю! А теперь, коли дождался я такой радости, будь что будет! Бог послал испытания, но Бог и утешил. Надо ехать в Згожелицы, Яську сказать… Эх, если бы жив был старый Зых!.. И аббат… Но я вам их обоих заменю, ведь, сказать по совести, так я вас обоих люблю, что и говорить-то стыдно…
И хотя в груди его билось твердое сердце, он так растрогался, что ком подкатил у него к горлу; он ещё раз поцеловал Збышка, затем в обе щеки Ягенку и, пробормотав сквозь слезы: «Не девка — мед!» — отправился на конюшню, чтобы приказать седлать коней.
Выйдя во двор, он от радости зашагал прямо по цветам царского скипетра, которые росли перед домом, и, как пьяный, уставился на их темные венчики, окаймленные желтыми лепестками.
— Ну вот, целая куча вас тут, — сказал он, — но Градов Богданецких, даст Бог, побольше будет.
И, направляясь к конюшням, стал под нос себе пересчитывать:
— Богданец, владения аббата, Спыхов, Мочидолы… Бог всегда знает, к чему ведет, а пробьет час старого Вилька, так стоит купить и Бжозовую… Отличные луга!..
Тем временем Ягенка и Збышко тоже вышли во двор, радостные, счастливые, сияющие, как солнце.
— Дядя! — позвал издали Збышко.
Мацько обернулся к ним, раскрыл объятия и начал кричать, как в лесу:
— Эй! Эй! Сю-да!..
XLV
Они жили в Мочидолах, а старый Мацько в Богданце возводил для них замок. Он усердно трудился, потому что фундамент хотел вывести из камня на известке, а сторожевую башню поставить из кирпича, который нелегко было добыть в округе. В первый год он вырыл рвы, что не составило особого труда: холм, на котором должен был выситься замок, был когда-то, быть может ещё в языческие времена, обнесен рвами, так что пришлось только расчистить эти старые рвы, выкорчевать деревья и шиповник, которыми они поросли, а затем углубить их и укрепить. При углублении докопались до родника, который забил с такой силой, что в короткое время все рвы наполнились водой, и Мацьку пришлось подумать о том, как отвести её. После этого старый рыцарь возвел на валу острог и стал готовить лес для стен замка: дубовые балки толщиной в три обхвата и лиственничные, не гниющие ни под глиняной обмазкой, ни под дерновым покрытием. Несмотря на постоянную помощь згожелицких и мочидольских мужиков, возводить стены Мацько начал только через год, но работал с усердием, потому что Ягенка незадолго до этого разрешилась от бремени близнецами. Словно свет увидал старый рыцарь, было теперь для кого хлопотать и трудиться, знал он теперь, что не угаснет род Градов и Тупая Подкова не раз ещё обагрится вражеской кровью.
Близнецов назвали Мацьком и Яськом.
— Парни — загляденье, — говорил старик, — таких во всём королевстве днем с огнем не найдешь.
Он сразу без памяти их полюбил, а в Ягенке души не чаял. Кто только хвалил её при нем, мог от него чего угодно добиться. Все искренне завидовали Збышку и прославляли Ягенку не из корысти, а потому, что она и впрямь была гордостью всей округи, прекрасная, словно самый роскошный цветок на лугу. Мужу она принесла большое приданое и нечто ещё большее — большую любовь, красу, которой ослепляла людей, и такой закал, что им мог бы похвалиться не один рыцарь. Ей ничего не стоило через несколько дней после родов встать с постели и заняться хозяйством, а потом поехать с мужем на охоту или рано утром поскакать верхом из Мочидолов в Богданец, а к обеду вернуться к Мацьку и Яську. Муж любил её и берег как зеницу ока, любил старый Мацько, любили слуги, с которыми она обходилась по-людски, а когда по воскресеньям она входила в кшесненский костёл, её встречал шепот удивления и восторга. Прежний её поклонник, грозный Чтан из Рогова, женатый на крестьянской дочери, любил после обедни выпить в корчме со старым Вильком из Бжозовой; подгулявши, он говаривал старику:
— Мы с вашим сыном не раз из-за нее друг дружку калечили, жениться на ней хотели; но это было всё едино, что месяц с неба достать.
Иные заявляли во всеуслышание, что такую встретишь разве только в Кракове при королевском дворе. Кроме богатства, красы и осанки, её почитали за здоровье и силу. Тут все были единодушны. «Вот это баба! — говорили люди. — Да она в лесу медведя подопрет рогатиной, и орехи грызть ей незачем: разложит на лавке да присядет, небось расплющатся, как под мельничным жерновом!» Так нахваливали её и в приходе в Кшесне, и в соседних деревнях, и даже в воеводском Серадзе. Однако, завидуя Збышку из Богданца, никто особенно не дивился, что ему досталась такая жена, он и сам был окружен сиянием славы, какой не добился никто во всей округе.
Молодые шляхтичи рассказывали друг другу целые легенды про немцев, которых Збышко «нащелкал» в битвах под предводительством Витовта и в поединках на утоптанной земле. Говорили, что из его рук не ушел ни один крестоносец, что в Мальборке он сбил с коня двенадцать рыцарей, в том числе брата магистра, Ульриха, что, наконец, он мог выйти на состязание даже с краковскими рыцарями, и сам непобедимый Завиша Чарный был его закадычным другом.
Некоторые не хотели верить этим необыкновенным легендам; но и они, когда речь заходила о том, кого выбрать от округи, если польским рыцарям придется сразиться с другими, говорили: «Кого же, как не Збышка», и только потом называли волосатого Чтана из Рогова и других местных силачей, которым по части рыцарской выучки было далеко до молодого владетеля Богданца.
Богатый и славный Збышко снискал всеобщее уважение. Взятые за Ягенкой Мочидолы и крупные владения аббата не шли в счет, Збышко и до этого владел уже Спыховом с его неисчислимыми богатствами, накопленными Юрандом; люди к тому же шепотком передавали, что одна только военная добыча, захваченная рыцарями из Богданца, — доспехи, кони, одежда и драгоценности, — стоит трех-четырех добрых деревень.
В этом усматривали особую милость Бога к роду Градов, герба Тупая Подкова, который так было захирел, что ничего у него не осталось, кроме одного голого Богданца, а теперь поднялся выше всех других родов в округе. «В Богданце после пожара