Однако в горнице ярко и весело горели смолистые дрова в большой глиняной печи, которую поставили вместо обычного, сложенного посреди горницы очага, а над столом пылали в железных подставках два факела, при свете которых Мацько увидел Яська, чеха Главу и юного оруженосца с лицом румяным, как яблочко.
— Как живешь-можешь, Ясько? Как там Ягенка? — спросил старый шляхтич.
— Ягенка велела вам сказать, — целуя старику руку, ответил паренек, — что она раздумала и решила остаться дома.
— Побойся Бога! Как же так? Что это ей пришло в голову?
А паренек поднял на него голубые глаза и залился смехом.
— Чего же ты хохочешь?
Но в эту минуту чех и юный оруженосец тоже разразились веселым смехом.
— Вот видите! — воскликнул мнимый паренек. — Кто же меня узнает, коли даже вы не признали?
Только теперь, присмотревшись к красивой фигурке, Мацько воскликнул:
— Во имя Отца и Сына! Прямо тебе ряженый на масленой! Ты, коротышка, чего сюда явилась?
— Как чего?.. Кому в путь-дорогу, тому уж пора собираться!
— Да ведь ты завтра на рассвете хотела приехать?
— Как не так! Завтра на рассвете, чтобы все меня видели! Завтра в Згожелицах подумают, что я у вас в гостях, и хватятся меня только послезавтра. Сецехова и Ясько все знают; но Ясько рыцарской честью поклялся, что расскажет обо всём только тогда, когда дома поднимется переполох. А что, не признали вы меня, а?
Тут засмеялся и Мацько.
— Дай-ка я получше рассмотрю тебя… Эх, и хорош мальчишка!.. И совсем особенный, потому и деток от него можно дождаться… Верно говорю! Эх, будь я помоложе! А ты всё-таки, девка, берегись, не больно вертись у меня перед глазами! Берегись!..
И он погрозил ей пальцем, смеясь и глядя на нее с восхищением, потому что такого паренька в жизни не видывал. Волосы Ягенка убрала под шелковую красную сетку, надела зеленый суконный полукафтан и штанишки, широкие в бедрах, а внизу совсем узенькие, причем одна штанина была такого же цвета, как сетка, а другая полосатая. На боку у нее висел небольшой меч с богатой насечкой, ясное, как зорька, личико улыбалось, и вся она была так хороша, что глаз от нее нельзя было отвести.
— Боже ты мой! — восклицал повеселевший Мацько. — То ли красавец князек, то ли цветочек?
Затем он повернулся к другому пареньку:
— Да ведь это дочка Сецеховой, — ответила Ягенка. — Нехорошо мне быть одной среди вас, не так ли? Вот я и взяла с собой Анульку, вдвоем всё-таки веселее, да и поможет она мне, и прислужит. Её тоже никто не признает.
— Вот тебе, бабушка, и свадьба! Мало было одной, на тебе две!
— Не смейтесь.
— Да я не смеюсь, но только днем-то вас всякий признает.
— Это почему же?
— Коленки вместе держишь, да и она тоже.
— Перестаньте!
— Я-то перестану, мое время прошло, а вот перестанут ли Чтан с Вильком, это одному Богу ведомо. Знаешь ли ты, стрекоза, откуда я возвращаюсь? Из Бжозовой.
— Господи! Да что вы говорите?
— Правду говорю! А что Вильки будут охранять от Чтана и Богданец, и Згожелицы — это тоже правда. Ну! Легко вызвать врагов на бой и сразиться с ними, но сделать их хранителями твоего же добра — это тебе не всякий сумеет.
И Мацько стал рассказывать, как он посетил Вильков, как привлек их на свою сторону и поймал на удочку, а Ягенка слушала в изумлении, когда же он наконец кончил, сказала:
— Вам хитрости не занимать стать; думаю, что всегда всё будет по-вашему.
Но Мацько грустно покачал головой.
— Эх, милая, кабы всегда было по-моему, так ты бы давно уже была хозяйкой в Богданце.
Ягенка поглядела на старика голубыми глазами, затем подошла к нему и поцеловала в руку.
— Что это ты меня чмокаешь? — спросил старик.
— Да нет, ничего!.. Спокойной ночи, поздно уж, а завтра нам на рассвете в путь.
И, захватив с собой Анульку, Ягенка ушла, а Мацько провел чеха в боковушу, они улеглись там на зубровых шкурах и уснули крепким здоровым сном.
X
После того как крестоносцы в тысяча триста тридцать первом году предали Серадз огню и мечу и сравняли его с землей, Казимир Великий отстроил город, однако он не был уже так великолепен и не мог идти в сравнение с другими городами королевства. И всё же Ягенка, жизнь которой текла до сих пор между Згожелицами и Кшесной, просто потрясена была, когда взору её открылись стены, башни, ратуша и особенно костёлы, каких она, видавшая один кшесненский деревянный костёл, и представить себе не могла. Куда девалась вся её бойкость, в первую минуту девушка не решалась даже громко заговорить и только шепотом расспрашивала Мацька обо всех чудесах, которые её ослепили; когда же старый рыцарь стал уверять её, что Серадзу так же далеко до Кракова, как обыкновенной головешке до солнца, она ушам своим не верила, ей казалось совершенно немыслимым, чтобы где-то на свете мог быть ещё другой такой великолепный город.
В монастыре их принял тот самый дряхлый приор, который с детских лет помнил резню, учиненную в городе крестоносцами, и недавно принимал у себя Збышка. Вести об аббате очень огорчили и обеспокоили их. Он долго жил в монастыре; но две недели назад уехал к своему другу, епископу плоцкому. Старик всё хворал. Днем ему бывало получше, но по вечерам он впадал в беспамятство, срывался с постели, приказывал, чтобы на него надели панцирь, и вызывал на бой князя Яна из Рацибора. Причетникам приходилось силой удерживать его в постели, это было нелегко, а порой даже опасно для них. Только недели две назад аббат совсем пришел в себя и, хотя ещё больше ослаб, велел, однако, немедленно везти его в Плоцк.
— Он говорил, что никому так не доверяет, как епископу плоцкому, — кончил свой рассказ приор, — и хочет из его рук принять святое причастие, да и духовную ему оставить. Аббат был очень слаб, и мы всячески уговаривали его не ехать, опасаясь, что он и мили не проедет, кончится. Но разве его уломаешь! Положили скоморохи сена на повозку и увезли его — дай Бог, в добрый час.
— Если бы старик умер где-нибудь неподалеку от Серадза, вы бы об этом прослышали, — заметил Мацько.
— Непременно прослышали бы, — ответил старичок. — Потому мы и думаем, что не умер он, и, уж во всяком случае, до Ленчицы не отдал Богу душу; но что дальше могло с ним приключиться, этого мы не знаем. Коли вы следом за ним поедете, так узнаете по дороге.
Мацько, очень встревоженный этими вестями, направился на совет к Ягенке, которой чех уже сказал, куда уехал аббат.
— Что же делать? — спросил старик. — Как быть с тобой?
— Вы поедете в Плоцк, и я с вами, — коротко ответила девушка.
— В Плоцк! — тоненьким голоском повторила за нею Анулька.
— Нет, вы только послушайте их! Так-таки в Плоцк, будто туда рукой подать?
— Ну, а как же мне возвращаться одной с Анулькой? Уж коли мне дальше нельзя ехать с вами, так лучше было совсем не уезжать. А вы подумали о том, что те ещё больше осердились и взъелись там на меня?
— Вильки тебя оборонят от Чтана.
— Я их обороны так же боюсь, как набега Чтана, да и вижу, что вы так только противитесь, лишь бы противиться.
Мацько и впрямь притворялся. Он предпочитал, чтобы Ягенка ехала с ним; поэтому улыбнувшись на её слова, старик сказал:
— Юбку скинула и куда как умна стала!
— Ум-то не где-нибудь, а в голове.
— Да ведь мне в Плоцк не по дороге.
— А чех говорил, что по дороге, а коли в Мальборк ехать, так через Плоцк ещё ближе.
— Так вы уже с чехом совет держали?
— А как же! Он нам ещё вот что сказал: коли, говорит, молодой пан попал в Мальборке в беду, так через княгиню Александру плоцкую можно много сделать, она ведь родная сестра королю, да и с крестоносцами в большой дружбе, они очень её уважают.
— А ведь правда, ей-ей, правда! — воскликнул Мацько. — Все про то знают, и пожелай она только дать письмо к магистру, так мы бы в полной безопасности разъезжали по всем землям крестоносцев. Они её любят, да и она их любит… Это дельный совет, и твой чех — неглупый парень!
— Ещё какой неглупый! — пылко воскликнула Анулька, подняв к небу свои лазоревые глазки.
Мацько вдруг повернулся к ней:
— А ты чего?
Девушка страшно смутилась и, опустив длинные ресницы, зарумянилась, как роза.
Мацько видел, что нет другого выхода, надо брать с собой обеих девушек, да в душе он и рад был этому, так что на другой день, простившись со старичком-приором, все тронулись снова в путь. Ехать было теперь труднее, — снег уже таял и начинался разлив. По дороге путники расспрашивали везде про аббата; они побывали во многих шляхетских усадьбах, у ксёндзов, а то и просто в корчмах, где аббат останавливался на ночлег. Легко было ехать по его следу, старик щедро раздавал милостыню, заказывал обедни, жертвовал на колокола, оказывал помощь обедневшим костёлам, так что не один нищий, просивший подаяния, не один костёльный служка и даже ксёндз вспоминал о нём с благодарностью. Всюду говорили, что «он ехал, как ангел», и всюду молились за его здоровье, хотя многие высказывали опасение, что не жилец уж он на свете. В некоторых местах аббат по причине большой слабости останавливался на два-три дня отдохнуть. Мацьку казалось, что они в самом деле могут догнать старика.
Однако он ошибся в своих расчётах, их задержали воды Нера и Бзуры. Не доезжая до Ленчицы, путники целых четыре дня вынуждены были просидеть в пустой корчме, брошенной хозяином, который, видно, опасался наводнения. Хотя дорога от корчмы до города была вымощена бревнами, однако её на большом протяжении поняло водой, и она превратилась в болото. Слуга Мацька Вит сам был родом из этих мест и слыхал, что через болота в лесах есть проходы, но не хотел вести путников, так как знал, что в ленчицких болотах нечисто, что живет там могущественный Борута, который заманивает людей в бездонную трясину, а потом спасает их, если только несчастные продадут ему свою душу. Да и сама корчма пользовалась худой