отдельные волнения происходили и в 70-е гг., что вселяло в революционеров вполне практические надежды. Рассказав народнику И. Деникеру о бунте, один крестьянин сказал, сославшись на мнение стариков села: «Ну что же, раз усмирили, а мы снова подымемся»[888]. С крестьянскими волнениями 1875 г. связано и «Чигиринское дело», где революционеры добились своеобразного успеха. Революционер Я. Стефанович в 1877 г. создал в Чигиринском уезде (где два года назад прошли бунты) «Тайную дружину», которая должна была поднять восстание против помещиков, но «за царя», якобы жаждущего дать землю крестьянам. Крестьяне готовы были поддержать такое движение – в дружину вступила почти тысяча бойцов. Попытка перейти от тактики Бакунина, который категорически настаивал на подрыве веры крестьян в царя, к Нечаеву, от открыто республиканского движения к рискованной тайной интриге, закончилась провалом. Обман был разоблачен, Стефанович и множество крестьянских заговорщиков были арестованы[889]. И это будет не последний провал «нечаевщины», несколько раз воспроизводившейся в сумрачных условиях подполья, куда загоняло оппозицию самодержавие.
Но большинство народников не отступало от своих основных принципов. Потерпев неудачу в «атаке» на деревню, они приступили к длительной осаде – к жизни среди крестьян, пропаганде, созданию поселений. Интенсивная «осада» будет продолжаться всего несколько лет, но работа народников в деревне растянется на несколько десятилетий, позволит им лучше понять деревню и адаптировать свои идеи к ее стремлениям. Труды воздадутся сторицей – в начале ХХ века народническая партия эсеров станет самой популярной в деревне, и народничество получит, наконец, основания выступать от имени крестьянства.
* * *
«Хождение в народ» было подготовлено пропагандистскими организациями начала 70-х гг., крупнейшей из которых было Большое общество пропаганды («чайковцы» – по имени одного из лидеров Н.В. Чайковского). Как писал участник Большого общества пропаганды Н.А. Чарушин, оно было организовано «по типу, совершенно противоположному нечаевской организации» – без уставов и формальностей, на близости взглядов и «искренней привязанности друг к другу»[890]. Можно согласиться с современным исследователем В.П. Сапоном в том, что «кружок «чайковцев» послужил наглядным прообразом ячейки либертарно-социалистического общества»[891]. Это была реализация идеи о выстраивании прообраза будущего общества в самом общественном движении, за которую ратовали федералисты Интернационала.
Большое общество пропаганды положило в основу своих взглядов «начала самоуправления», большинство ее членов в ходе идеологической дискуссии «вынуждено было признать анархизм»[892]. Более подробное изложение программы движения с согласия товарищей взял на себя П.А. Кропоткин. Он описал взгляды, преобладающие в петербургской группе общества, в работе «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?» (1873). Этот текст написан под влиянием бакунизма (Кропоткин уже успел принять участие в работе Интернационала, народники были знакомы с «Государственностью и анархией» М. Бакунина), и существенно отличается от будущих радикально-коммунистических работ Кропоткина, который после эмиграции стал выступать уже как оригинальный мыслитель.
В своей записке 1873 г. Кропоткин с одобрения своих товарищей (записка была обсуждена Петербургской группой общества) излагает бакунистскую концепцию, уточненную в ряде положений с учетом собственных практических суждений, которые делают программу более умеренной, сдвигающейся ближе к Герцену и Прудону.
Кропоткин утверждал, что идеалом социалистов является равенство в правах и обязанностях, в том числе и на труд «при наибольшем возможном просторе для развития индивидуальных особенностей, в способностях, безвредных для общества»[893]. После социальной революции земля передается во владение сельским общинам, а предприятия – общинам рабочих. «Мало-помалу» вводится общинная обработка земли. Фабрики начинают работать «на артельном начале» с выборными распределителями работ. Квартиры распределяются городским самоуправлением примерно поровну на основе жребия. При этом Кропоткин подробно разбирает финансовую проблему. «Звонкая монета» переходит в распоряжение самоуправления территории, так как придется что-то покупать за ее пределами.
В отношениях общин между собой желательно, чтобы они объединились в союзы и добровольно обменивались продуктами своего труда. Для этого Кропоткин предлагает ввести тщательный учет производительности труда за час времени (о различии в качестве труда он не задумывается). Но если часть общин не одобрит такой безденежный обмен (а на самом деле – обмен на основе упрощенной «конституированной стоимости», чеков, указывающих количество отработанного времени), то возможны и расчеты между общинами на основе «звонкой монеты»[894]. Как видим, народники на этом этапе разделяли непредрешенчество Бакунина относительно конкретных форм межобщинного обмена, в том числе рыночного.
Чайковцы, в отличие от Бакунина, не понимали различия коллективизма и коммунизма, и, излагая коллективистскую программу, употребляли как синоним коллективизма слово «коммунизм». На этом основании, конечно, нельзя считать, что они отходят от бакунизма, как полагает В.П. Сапон[895]. Как и Бакунин, чайковцы – коллективисты, и терминологические недоразумения ничего не меняют в содержании их программы.
Вообще, исследователи народничества, критически относящиеся к бакунизму, не оставляют попыток доказать, что народники, разделявшие основы бакунинских социальных взглядов, не были бакунистами. Ведь их взгляды по разным вопросам не соответствовали бакунинским в точности[896]. Но в этом случае вообще не приходилось бы говорить об идейных течениях, включая марксизм. За исключением самых догматических сект.
«Чайковцы» считали, что более подробно обсуждать идеал будущего строя рано – необходимо сосредоточить все усилия на уничтожении препятствий для анархического преобразования общества. Также, как и Лавров, Кропоткин в это время считает, что сразу после революции анархический идеал все равно не удастся осуществить во всей полноте. В целом проект Кропоткина, несмотря на его заведомую неоригинальность (задача проекта – вывести взгляды, приемлемые для большинства революционеров), фиксирует приверженность народников анархизму, чуть более умеренному, чем у Бакунина.
При всем огромном значении воздействия на революционную молодежь работ Бакунина и Лаврова, революционный актив в России не воспринимал эти идеи слепо. Жизнь приводила молодых революционеров к постановке тех же проблем, которые решались в работах лучших эмигрантских мыслителей. В.Н. Черкезов вспоминает о чтении в России первого номера бакунинского «Народного дела»: «Мы нашли, наконец, в печати ясно сформулированными наши мысли, наши заветные стремления»[897]. Так идейные лидеры нередко обретают последователей – не открывая для них истину, а более четко и красиво формулируя то, что уже созрело в сознании будущих сподвижников. Это дает лидеру авторитет, благодаря которому последователей увлекают уже его новые, неведомые им ранее идеи, вытекающие из логики развития идейного течения, к которому неофиты прежде не были причастны.
* * *
П. Кропоткин и Н. Чарушин по разным причинам позднее пытались отмежевать «чайковцев» от анархизма вообще. Взгляды Кропоткина впоследствии стали значительно радикальнее, и он уже глядел на своих товарищей того времени как на социал-демократов[898]. Н. Чарушин, который ко времени написания мемуаров не разделял анархистских идей «чайковцев», пытается представить дело так, будто П. Кропоткин, составляя программу общества, излагал преимущественно свои личные анархистские взгляды[899]. Но анархизм очевидно преобладал в среде «семидесятников». Конструктивной программой народников, ходивших «в народ», был «союз производительных общин», как об этом возвестил с трибуны суда по делу 193-х И. Мышкин[900]. Идеалом «Земли и воли», крупнейшей народнической организации, возникшей в результате «хождений в народ» и существовавшей в 1876-1879 гг., были «анархия и коллективизм», но в качестве перехода к ним землевольцы считали необходимым «полное мирское самоуправление», союз общин, из которой каждая определит, какую долю власти она отдает своему правительству[901]. «До конца 70-х годов революционные народники (землевольцы в частности) почти все были анархистами… Анархизм народников был естествен. Он коренился в самой идеологии народничества»[902], – комментирует Н.А. Троицкий.
Землевольцы считали, что социализм органически вытекает из стремлений самого крестьянства. Они требовали ликвидации собственности на землю и передачи ее во владение общинам, полного общинного самоуправления. Как пишет о программе организации землеволец О.В. Аптекман, «ничего оригинального в этой программе не было. Это была, прежде всего, программа Бакунина, только более полно обоснованная историческими данными и фактами современной действительности»[903]. Хотя это мнение и поныне пытаются оспаривать, противники вывода о бакунизме «Земли и воли» не привели каких-то программных (а не тактических) положений «землевольцев», которые расходились с мнением Бакунина. Что касается тактики, то ее можно рассматривать применительно к ситуации, которая менялась со времени публикации «Государственности и анархии»[904]. Несостоятельна и попытка обнаружить различия землевольцев с Бакуниным в его, якобы, стремлении немедленно достичь анархического идеала уже в ходе восстания. Он прямо утверждал: «Я не утверждаю – заметьте – что при такой переделке деревни сверху донизу она сразу создаст совершенную организацию, соответствующую по всем пунктам тому идеалу, о котором мы мечтаем. В одном убежден я: это будет живая организация, и как таковая она станет в тысячу раз выше существующей теперь»[905]. В связи с этим разногласия этого времени между Бакуниным, Лавровым и землевольцами корректнее рассматривать как тактические. В 1873 г. Лавров призывал «поднять народ», а когда попытка не удалась, предложил перейти к более длительной пропаганде. Бакунин в 1875 г. тоже пришел к выводу, что в ближайшее время революции не предвидится.
* * *
Народничество середины 70-х – 80-х гг. не отличалось большой теоретической оригинальностью, опираясь на достижения мысли предыдущего периода. Оно вело тот же поиск синтеза идей, который происходил в это время и на Западе.
Противоречия народников 70-х гг. почти не связаны с темой конструктивной социально-экономической программы социализма. Все они выступают за общинный социализм, но одни вслед за Бакуниным считают необходимыми более радикальные методы борьбы, а другие, подобно прудонистам – призывают к осторожности. Ключевое различие между народниками заключается в отношении к государству как инструменту преобразований.
Народников принято распределять по трем направлениям: «бунтарскому» (Бакунин), «пропагандистскому» (Лавров) и «заговорщическому» (Ткачев). Название «пропагандистского» направления дезориентирует – и бакунисты, и ткачевцы тоже занимались пропагандой. Дискуссия шла о тактике достижения целей, не подвергавшихся сомнению.
Ближе всего друг к другу бакунисты и лавристы. Молодых радикалов, зачитывавшихся «Государственностью и анархией» Бакунина, не устраивала умеренность тактики Лаврова и его журнала «Вперед». Лавров убеждал молодых радикалов, что революционер должен идти в народ не учителем, а «скромным учеником», он «не более, как школьник революции»[906]. «Не думает ли редакция «Вперед» открыть приготовительные курсы для революционеров с премией на аттестат революционной зрелости?»[907], – возмущались «чайковцы» и «чистые» бакунисты. А не мешало бы открыть такие курсы.
Отвечая нетерпеливым радикалам, поклонникам Бакунина, Лавров показывал, что как раз в этом вопросе (как и в большинстве других) у него нет разногласий с «великим бунтарем»: ««Образование есть несомненная сила», – пишет М.А. Бакунин и даже повторяет с еще большею энергиею: «Знание – сила; невежество – причина общественного бессилия»»[908].
Все три течения выступали за общинный социализм, широкую автономию общин и регионов по достижении социализма. Но Бакунин требовал этой автономии уже в условиях революции, Лавров сначала также сразу, а позднее, скорректировав свою точку зрения – после завершения гражданской войны, а вот Ткачев – после осуществления социалистических преобразований. Позиция Ткачева, таким образом, имеет принципиальное отличие от взглядов Бакунина и Лаврова.
Остальные различия менее