ящик выручки, где продавались свечи. Забрали груды монет. Напихали их себе в карманы, за пазуху. Стеблев снял с себя рубашку. Завязали рукава, затянули веревкой ворот. Вышел мешок хоть куда. Насыпали туда денег. Потом разбили стекло в окне, икону, завернутую в полотенце, выбросили на двор и сами вышли.
Так же просто, как воровали, и убежали воры. Спустились по монастырскому саду к реке, таща с собою закутанную икону. У реки в кустах была с утра припрятана лодка, в которой сидели Остров и Полтинин. Воры скрылись в ночной темноте.
Кража иконы была обнаружена только на другой день утром. Рано на рассвете сторожа-монахи отперли собор – прибрать. Подошли к иконе, – и вдруг, раньше сознательной мысли, страх ударил их свинцовыми плетьми. Бросилось в глаза отсутствие иконы, – поломанная перед нею решетка, – осколки стекол на полу, – выдвинутый ящик денежной выручки. Всюду видны были следы воров.
Было раннее, тихое утро, такое радостное и чистое, что проснувшемуся рано и вышедшему в поля от жилья далеко хотелось плакать от умиления. Низко стояло солнце, и светило оно не жарко и благостно. Росою трава была обрызгана. Переливно, многоцветно росинки смеялись. Ранний холодок был весел и свеж. Все, все в природе невинно и молодо радовалось. Только монахи были в тоске и в отчаянии. С тихими, смятенными возгласами они метались по монастырю.
В монастыре поднялся страшный переполох.
Со вчерашнего дикого перепоя у монахов, почти у всех, болели головы, было томно и тошно. То, что они услышали, разбуженные вдруг гулом и плачем, и то, что увидели они, поспешно прибежавшие в собор, было им не то сон, не то явь, не то искушение дьявольское.
Испугались, глазам не верили. Переговаривались смятенно:
– Что теперь делать?
– Беда!
– Дожили!
– Господне попущение.
До начальствующих монахов новость докатилась не сразу и пришла уже насыщенная жалкими словами и страшными подробностями. Сказали сначала отцу эконому. Потом наместнику. Наконец епископу Пелагию.
Пелагий сразу вспомнил вчерашнее предостережение Триродова. Он склонил голову и несколько минут сидел молча. Наконец он решил:
Отец эконом по телефону говорил с исправником. И слышно было, как растерялся, как испуган был исправник. Долго не хотел верить. По телефону же доложил вице-губернатору.
Вице-губернатор угрюмо закричал:
– Проспали! Теперь-то чего же зеваете? Оправляйтесь немедленно в монастырь. Да прокурору не забудьте доложить.
Исправник помчался в монастырь.
Полицейские чины, особенно старшие, были обозлены и испуганы. Ждали себе начальнических нагоняев. Из-под носу украли!
В монастыре было шумное смятение. Богомольцы весь день толпились и шумели. Словно вдруг потеряли уважение к святыне. И почти не сыпали даров и покупали мало. Монахи имели суровый и смущенный вид. Говорили сдержанно:
– Божье попущение.
– За наши грехи.
– Вернется Владычица – милостив Бог!
Духовный совет собрался и совещался долго. Епископ Пелагий был гневен. Стучал посохом в пол.
Собор оцепили солдатами и стражниками.
В городе только и разговоров было, что о краже в монастыре. Интеллигенты обсуждали с общих точек зрения. Верующие плакали и обвиняли всех, кого только можно было хоть как-нибудь связать с этим делом. Говорили:
– Не к добру!
– Проклятые!
– Последние времена.
Неверующие издевались над верующими и над монахами. Кощунственны и нестерпимо грубы были их глупые шутки. Колеблющиеся умы, наклонные к умствованиям и рассуждениям, были страшно потрясены. Злобно пьянствовали и пьяно философствовали.
В простом народе быстро и далеко разнеслась злая весть о пропаже чудотворной иконы. И впечатление от этой вести было тупое и злое. Дивились:
– Да как руки у злодеев не отсохли!
Объясняли:
– За грехи наши Бог попустил.
В отчаянии слагали легенды.
– Не украли! Сама ушла, матушка. Прогневалась на монахов.
– Потом объявится.
Полиция усердно искала икону. Всеми чувствовалось, что дело будет иметь большие последствия.
Ночь после кражи в монастыре близилась к концу. В равнинах уже светало, а лес был еще по-ночному темен и чуток. В доме, в котором ютились Яков Полтинин и Молин и который они называли своею дачею, – в лесной лачуге, ждали воров две бабы, любовницы Якова Полтинина и Молина, черноглазая и смуглая, похожая на монахиню Раиса и жирная, курносая и чуть-чуть рябая Анисья. Связаны они были со своими сожителями не любовью, а только пьяною похотью и участием в разных темных делах. Их сожители их презирали, держали в страхе и часто били. Обе бабы их ненавидели и не хранили верности к ним. Ненавидели и одна другую и нередко, оставшись вдвоем, дрались. Но чаще старались подводить одна другую под побои своих любовников.
Обе они были пьяные. Напились водкою со скуки, поджидая своих повелителей. И стали ссориться. Грызлись упрямо, тупо и зло.
Порою принимались они драться. Но водка разморила их, и настоящей, хорошей драки не выходило. Обменявшись несколькими звучными пощечинами, они расходились. Свирепо посматривали одна на другую, поджидая удобной минуты опять сцепиться.
Любовница Молина Анисья льнула к Острову. За это Молин уже не раз принимался ее бить. Любовница Якова Полтинина Раиса тайком сплетничала Молину на Анисью. Потому боялась ее и злилась. Боялась еще и потому, что Анисья на днях выследила свидание Раисы с одним из монахов.
Анисья говорила:
– Вот ужо про твоего Мардария все Якову Сергеичу скажу.
Раиса вскрикивала:
– Глаза выжгу!
Анисья посмеивалась и отвечала:
– Еще кто кому раньше!
Воры тихо пробирались в темном лесу. И только тихий огонек между деревьями, утешая, маячил в глазах, – тут, близко! Несли икону, завязанную в полотенце.
Когда еще подходили к дому, услышали визгливые голоса баб. Заворчали:
– Галдят наши гимназистки, как бабы на базаре.
– Ведь сказано им, чтоб тихо сидели.
Сдержанный, тихий смех и грубые, жестокие шутки зашелестели среди воров.
Дошли, постучались. Тихий стук в окно заставил вздрогнуть заспоривших баб, уже собравшихся было опять подраться. Раиса пугливо спросила:
– Кто там?
Послышались из-за окна грубые голоса и смех:
– Эй, хозяйки, отворяйте ворота.
– Встречайте…
– Мы вам принесли…
Нахально, пьяно и визгливо засмеялись бабы. Они открыли дверь, и в затхлый воздух лачуги ворвались голоса пришедших. Грохот сапог, шум голосов, – точно великое множество ввалилось. А и всего-то было пятеро.
Молин раскутал полотенце, и положил икону на стол. Заблестела ее золотая риза в тусклом свете керосиновой жестяной лампы, висящей на стене, засверкали ее разноцветные камни.
Бабы дрогнули, но пересилили страх. Хохотали. Тыкали грязными пальцами в золото ризы. Тупая, глупая радость играла на лицах пьяных людей. Злые шутки их были отвратительны.
Зажгли свечи, чтобы виднее было. Ругаясь и толкаясь, воры принялись обдирать камни и золото. Смотрели на скорбный, темный от времени лик и смеялись. Пили водку и пиво. Яков Полтинин командовал:
– Бабы, печку топить, живо. Камешки нам, а икону в огонь. Топор неси, Раиса…
Грохочущий хохот покрыл его слова. Анисья возилась около большой русской печки, пьяно пошатываясь. Раиса принесла топор. Яков Полтинин поставил икону на пол и, придерживая ее левою рукою, принялся рубить ее топором.
– Твердое дерево, хорошее, – похваливал Яков Полтинин. – Ну, Ефимка, подбирай.
Ефим Стеблев подобрал куски иконы и понес их к печке. У него были испуганные и глупые глаза, а губы его пьяно и нагло ухмылялись. Скоро в печи пылало пламя. Чистые, небесно-ясные огни бегали по раздробленному святому лику. Икона пылала. Лупилась краска. Искорки перебегали.
Молин крикнул:
Остров посмотрел на него сердито и сказал:
– Делить так делить. А впрочем, дело не к спеху. Сперва хлебной слезы можно выпить.
Молин настаивал:
– Только, чур, делить поровну.
Остров грубо захохотал и крикнул:
– Как не так! Не жирно ли будет! Скажешь, пожалуй, что и Ефимке столько же, как мне?
Ефим начал было:
– Ведь я в церкви…
Но Остров посмотрел на него так злобно, что мальчишка оробел и отошел к бабам. Раиса шептала ему:
– Ну, что, корова тебе язык отжевала, что ли?
Молин свирепел. Кричал на Острова:
– Тебе, что ли, больше! Ты что за архимандрит?
Яков Полтинин грозно сказал:
– А кто придумал? Нам с Островым три четверти пополам, а вы делите остальное.
Вор Поцелуйчиков, смирный с виду и чахлый человечек, вдруг заволновался и закричал:
– Не согласен! Всем поровну делить. В петлю-то мы за вас лезли с Ефимкой.
Осмелел и мальчишка. Стоя сзади Молина, кричал:
– Поровну делить! Подавайте мне мою долю!
Остров прикрикнул на него:
– Ты, щенок, не суйся! Ты у нас вроде как в ученье, тебе полной доли не полагается.
Спорили все злее и яростнее. Уже не сдерживали голосов и кричали во всю глотку. В споре приняли участие и женщины. Назуживали мужчин. Молин закричал:
– Не хотите делить по-братски, так и донести можно.
Все вдруг замолчали. Молин спохватился. Забормотал смущенно:
– Право, стоило бы. Только что…
– Донесет, погубит наши головы!
Яков Полтинин крикнул:
– А, доносить! Братцы, бей его!
И он вместе с Островым бросились бить Молина. Молин отбивался; Поцелуйчиков трусливо семенил вкруг сцепившихся и тонким голосом покрикивал:
– Доносить! Да что же это, братцы! Да – за это убить мало!
Ефим жался в углу и дрожал от страха.
Анисья притащила топор и сунула его Якову Полтинину. Яков Полтинин свирепо крикнул:
– Башку снесу!
Он взмахнул топором. Удар пришелся прямо по голове Молина. Раздался мягкий хруст черепа. Молин тяжело упал на пол.
Трое воров молча отошли от окровавленного трупа. Смятение испуга пронеслось по избе. Анисья завизжала:
– Убили!
Яков Полтинин грозно крикнул на нее:
– Молчи, сволочь! Того захотела?
Раиса укоряла ее:
– Ай да баба! Сама топор сунула, а теперь воешь.
Остров и Полтинин быстро вытащили Молина из избы.
Ефим и Поцелуйчиков вырыли глубокую яму. Молина бросили в нее и зарыли. Вернулись в избу. Уже без спора поделили деньги на четыре равные части. И потом сели ужинать.
Полтинин мрачно сказал:
– Издох не пожравши. Ну, да туда и дорога. Сам виноват.
Остров посмотрел на Ефима, гнусно хихикнул и сказал:
– Боюсь, проболтается мальчишка.
Ефим похолодел от страха. Но быстро сообразил, что страх может его погубить. Развязно сказал:
– Нашли дурака! Либо вздернут, либо на каторгу пошлют. Нет, братцы, нам всем молчать надо. Вы лучше о бабах подумайте.
Взоры всех уставились на баб. Анисья заревела. Раиса презрительно улыбнулась и сказала:
– Я-то болтать не стану, а за Анисью не поручусь. Молинская лохудра.
Анисья закричала:
– Да побойся ты Бога! Не я ли на него топор принесла! Опостылел он мне, окаянный!
Полтинин выпил стакан водки и сказал невесело:
– Не скули. Убивать никого из вас не станем. Что руки марать! Не маленькие, понять можете, – денег много. Будете молчать – купчихами будете, проболтаетесь, – по миру пойдете.
Бабы успокоились. Ефим усмехался нагло, радуясь, что отвел от себя беду. Он был уверен, что воры так или иначе изведут Анисью. Ну, а Раиса уцелеет, – хитрая.
Он не знал, что в эту же ночь, под утро, четверо, сговорившись, задушат его и Анисью. Его долю отдадут Раисе.