присяга. Правительство назначило армии присягать (вероятно, зря), а вот все петроградские батальоны отказываются. (Один штаб Корнилова присягнул.) И – что делать?
И с отданием чести Гучков уклонялся день за днём, надеясь, что просветится что-нибудь к лучшему. Однако не просвечивало. В Петрограде никто не отдавал, кроме юнкеров. На всех просторах железных дорог, этапных перевозок – чести не отдавали. Армия уже перестала выглядеть армией. Так стоило ли военному министру ещё упираться?
А тут – кажется, неизбежность, под напором общественного мнения революции, отменять все боевые ордена, из-за их царского или церковного звучания, – и только Георгиевский крест, конечно, надо отстоять.
А тут накладывали прошений и запросов от интеллигентов, которые раньше скрывались от военной службы: надо дать им право, не подвергаясь каре, явиться к исполнению службы ныне, наряду с новопризываемыми. И – неужели же им в этом можно отказать при торжестве революции?
А на возврат дезертиров-солдат придётся положить долгий срок, месяца два, иначе и не вернутся, кто уехал далеко в деревню.
А заводы и мастерские Главного Артиллерийского Управления требовали себе теперь тоже 8-часового рабочего дня – и как же в сегодняшней обстановке стать поперёк рабочего прогресса?
22 депутата Государственной Думы, крестьяне, обращались к Гучкову с просьбой – увеличить выплаты солдатским семьям: 3 рубля 20 копеек в месяц по сегодняшней дороговизне – ничто. И не отпускают казённых дров.
И придётся добавлять.
Телеграмму от суматошного истеричного Пуришкевича, уже не знающего, как выслужиться перед новым строем, как заказаться своим: что он лично раздал на фронте полмиллиона воззваний Временного правительства и 20 тысяч «приказов № 3» (совместных Гучкова с Советом). Заверял, что настроение в армии внушает уверенность. Зато писал, накопления немцев – лихорадочны, и зловещий признак – молчание их артиллерии. Старый шут, позабывший вовремя сойти со сцены. После убийства Распутина мог бы уже и перестать трястись на виду у всех.
Но уже докладывали, что прибыла и дожидается депутация Черноморского флота. Фронтовых депутаций разных, уже привык, приезжало теперь каждый день по две, по три. Однако сегодняшняя делегация была исключительная – и Гучков, глотнув кофе и подтянувшись, вышел к ней в залик.
Чернело от формы. Стояло 30 молодцов – больше матросы, но и солдаты, и штатских немного (выяснилось: рабочие). Среди моряков был капитан 1-го ранга, но Гучков благоразумно удержался подойти пожать ему руку: невозможно было теперь отличить его и возвысить, а жать руки всем подряд – Гучков брезговал, это выверт Керенского. И действительно, главным в депутации оказался не каперанг, а солдат молодой, нестроевой части, Зорохович, – с живыми глазами, ещё гражданскими манерами (так и показался ряженым) и очень свободным языком. Нисколько не робея от обстановки, от министра, от солдат (он назвался председателем Центрального комитета Черноморского флота), чуть шагнул вперёд и залпом произнёс речь. И – целиком положительную. Он заверял, что боевая мощь флота не понизилась ни на йоту (так и сказал), флот и гарнизоны объединены желанием войны до победного конца, достойного великой нации (так и сказал). А поэтому они, черноморцы, приехали требовать от тыла неослабной работы на оборону, а Временному правительству окажут всемерную поддержку вплоть до Учредительного Собрания. А министра просил прислушиваться ко мнению севастопольцев.
Как посвежело. Гучков воодушевился:
– Старая власть по своей неспособности и равнодушию вела Россию к гибели. Теперь великая помеха убрана с народного пути. Не скрою: каждому из нас предстоит тяжёлая работа, но её нам облегчит глубокий государственный инстинкт, вложенный в душу народа.
Только – есть ли он в народе? Смотрел, смотрел по глазам. И простодушные, и старательные, и любопытные. Больше – на Зороховича, с надеждой.
И дальше – о свободе, о победе, о единстве, – уже привыкал язык перемалывать.
– Я стал министром – и в моих руках большая лопата, которой я выгребу всё, что себя запятнало. Но помните, господа… – может быть, надо было «товарищи» сказать? не выговаривалось, – что ошибки возможны везде. Может быть, допущу ошибку и я, – но я не задумаюсь над её исправлением.
Вернулся к своим занятиям приподнятый. Корреспондентам отвечать: никаких оснований для пессимизма, настроение в войсках благоприятное, и вера в победу окрепла.
Затем пришёл Ободовский. Гучков любил этого неоценимого инженера, постоянную живость его сочувствия к военным делам, принимал его вне очереди среди военных и даже своих сотрудников.
Но вот – и он хлопотал: для технических артиллерийских заводов и мастерских подписать 8-часовой день при прежнем заработке и возможности сверхурочных. И – выплатить за все революционные дни. И одобрить заводские комитеты.
Встретились молча глазами.
– Но разве это будет работа? – сказал Гучков.
– Ничего не поделать, – вздохнул Ободовский. – Всюду так. А иначе будет хуже.
Вздохнул и Гучков. Перешёл поприятнее:
– Ну, как в поливановской комиссии?
Ободовский был там вне всех личных натяжений, напряжений и соперничества, наиболее безпристрастен.
– Да может, вы меня оттуда исключите? – хмурился. – Нелепо я там выгляжу, единственный штатский.
– Да за это я больше всего вас там и ценю, Пётр Акимыч.
Брови Ободовского под русо-седеющим бобриком головы иронически передёрнулись. Он не улыбнулся, но искринка юмора прошла в глазах:
– Я думаю, им недостаёт военной косточки.
– Ах вот как! – засмеялся Гучков. Повысилось у него настроение после черноморцев. – И в чём же?
– Перед Советом. Уж очень заискивают. Уж очень спрашивают разрешения и выкладывают им все материалы. И каждое только мнение, высказанное на комиссии, попадает в газеты и разносится во все казармы и окопы. И солдатами воспринимается как уже реальность. Что ж это будет?
– Это чёрт знает что! Подкрутим их.
Тут Гучков вдруг решился: ни у одного генерала не спрашивал, а у Ободовского первого и спросить.
– Скажите мне, Пётр Акимович, совершенно entre nous: а что вы думаете о генерале Алексееве? Можно его назначить Верховным?
Брови Ободовского застыли асимметрично. Сжатые губы прокачались в раздумьи.
– Вот, – решился Гучков, достал ему из стола папку с последним унылым письмом Алексеева о развале и слабости армии. Ни от одной фронтовой делегации не веяло подобным. – Прочтите.
Ободовский не удивился. Отсел в комнате тут же, быстро прочёл, вернул.
– Ну что?
Пожал нервными плечами. Но ответил без всякого колебания:
– В настоящее время – не годится он в Главнокомандующие.
Гучков мысленно поставил в графе Алексеева второй минус, первый был свой.
Ободовский ни минуты не задерживался дольше дел. Вот уже всё кончил, и:
– Некоторый неловкий случай. Сегодня Керенский просил меня привезти к нему на встречу нескольких полковников из Военной комиссии.
Что такое?..
– Зачем?
– Как говорит: хотел бы немного познакомиться с военными делами.
– А зачем ему?
Ободовский пожал плечами.
Безтактно. Как и всё безтактно, что делает Керенский. Само по себе безтактно – да ещё почему же не спросить Гучкова прямо?
Мальчишка! Приказчик революции.
Но запрещать – смешно. Чувство юмора.
– Ну что ж, свозите.
Пока Гучков готовил ведомость на генералов – кто-то уже готовил и на него.
608
(по свободным газетам, 13–15 марта)
АМЕРИКА НАКАНУНЕ ВОЙНЫ
…Великая Заатлантическая республика не могла примириться с лишением прав целой категории русских граждан на том основании, что они исповедуют другую религию. Соединённые Штаты отказались от заключения торговых договоров с Россией. Во время войны американские банкиры охотно финансировали Англию и Францию, но Россия не могла пользоваться американским кредитом. Теперь всё это разительно изменилось. Из телеграммы банкира Якова Шиффа мы видим… Приветствие американского посла носило интимно-сердечный характер. Америка становится из преданнейших наших друзей. Воинственное настроение американских политических и финансовых кругов… «Самая молодая» демократия увлекает за собой «самую старую»…
(«Биржевые ведомости»)
ВПЕЧАТЛЕНИЯ ОТ ПОЕЗДКИ НА ФРОНТ. Прибывшие из поездки по Рижскому фронту депутаты Ефремов и Макогон… Настроение армии не оставляет желать лучшего. Офицеры и солдаты клянутся в дальнейшем проливать свою кровь. Какое вдумчивое понимание момента! Какое спокойное сознание своего достоинства. На защиту интересов дисциплины стали сами солдаты. Как они теперь подходят с рапортом, как стоят на часах! – гвардейцы! Праздничный энтузиазм слился с будничным экстазом.
ХЛЕБ ВЕЗУТ! Известия с мест всё более отрадны…
Резолюция литераторов. Высоко оценивая огромную роль Совета Рабочих Депутатов, глубоко сожалеем о его попытках ограничить свободу слова и печати. Не должны первые шаги освобождения страны направиться на путь угнетателей свободного слова.
…Свобода печати может быть скверно использована злостными демагогами. Свобода печати для них – механическая свобода писать и набивать умы читателя дребеденью.
(«День»)
СВОБОДА СЛОВА. Временный суд разбирал обвинение солдата в критике вслух в трамвае Совета Рабочих Депутатов за запрет «Нового времени». Допрошены свидетели обвинения. Обвиняемый не агитировал, а лишь критиковал постановление СРД в спокойном разговоре с соседями… Обвиняемый в последнем слове заявил, что всецело признаёт новый строй. Найдено, что он невиновен.
Претензии арестантов. ] Многие лица, обвиняемые по чисто уголовным статьям, причисляют себя к политическим – и требуют полной амнистии. Рассмотрение дел затруднено тем, что все документы многих арестантов уничтожены во время пожара в Бутырской тюрьме.
…По роковой случайности из кронштадтских тюрем при освобождении политических были освобождены и все уголовные…
АРЕСТ БАДМАЕВА. По приказанию следственной комиссии произведен обыск… Ведь должны понимать люди, что в Тибете не знают ни химии, ни физики, ни физиологии. Нет и не может быть никакой «тибетской медицины».
К аресту Марии Павловны… Стояла во главе заговора. Много компрометирующих документов…
Постановление об аресте Кшесинской… Прокурорскому надзору поручено ознакомиться с корреспонденцией, забранной на квартире балерины… Кроме того, предстоит арест двух сослуживцев её по сцене.
БЕСЕДА С КНЯЗЕМ ЮСУПОВЫМ, ГРАФОМ СУМАРОКОВЫМ-ЭЛЬСТОНОМ.
…Юсуповский дворец на Мойке, особняк одного из богатейших людей России… Хозяин уже прибыл из ссылки. Прислуга дворца влюблена в молодого князя. «Вы, конечно, приехали узнать о Распутине? Но стоит ли говорить об этой грязной личности? При дворе знали, какого я мнения, я открыто возмущался. Узнав о перевороте, я не был удивлён. Я давно предвидел, что Двор катится по наклонной плоскости. Государыня вообразила, что она – вторая Екатерина Великая. Они не вняли голосу своих близких…
ОТМЕНА НАЦИОНАЛЬНЫХ ОГРАНИЧЕНИЙ. Временное правительство постановило снять с акционерных компаний ограничения относительно лиц иудейского вероисповедания и иностранцев.
Письмо в редакцию. Гвардейский экипаж сим заявляет, что слухи о том, будто бы на колокольне морского Никольского Богоявленского собора в великие дни революции были поставлены пулемёты, производившие обстрел восставшего народа, лишены всякого основания. Подтверждено осмотрами.
…Великое событие, единственное в истории всех революций по скоротечности и безкровию, когда в несколько часов одна шестая часть света руками петроградцев скинула с себя оковы. Петроград, которому особенно надоел старый строй, взял да и бросил его в тартарары. Сделал это самый нерусский город в России, – и вся Россия сразу приняла весть из Петрограда как благовест. И наша умная Россия взяла да и стала свободной.
(«Новое время»)
…Леонид Андреев боится развала. По его