знает. Сегодня ж опять в корпус назад надо гнать. – Посмотрел: – Да вы тут с Устимовичем – неужели не справитесь?
Устимович улыбался – с надеждой ли на Чернегу или почтительно, как на героя. Устимович от всегдашней мрачности повернул последние дни к весёлости, то и дело улыбался. Шёл один тот конец, которого он и хотел.
– Ну и койка у тебя неудобная! Как тебе жердь в подколенку не давит? – пошёл пересел к столу. И по столу хлопнул толстой ладошкой, как прибил: – Всё, Санюха, начинается житуха – ещё такой солдат не видал. Долой баронов, фонов и шпионов! Стоять в окопах будем – а вперёд ни шагу!
И – полыхал, полыхал задыхательным смехом, нельзя понять: и сам так думает, или это он про других. Увидел санин недоверчивый взгляд, и:
– А что? Плохой привал лучше доброго похода. Не я придумал: вон, в газетах пишут: все уставы будем ломать! Наверно и правила стрельбы! Зря ты, Санька, учил! – и смеялся, трясся.
Ещё заново подивовался Саня на своего неиссякаемого приятеля. На всё встречное в жизни был у него избыток силы и веселья. Так и теперь. Зная Чернегу, можно было предсказать, что его и революция с ног не собьёт. Но ещё новой силы он за эти дни нахватался.
– Так ты же мне… Ты – что? Эти дни – где?..
Ещё колесей грудь выкатил Чернега, кашлянул для приосанки:
– Я, Санюха, полки объезжал.
– Полки?
– Перновский, Несвижский, Киевский, Самогитский. Объезжал, знакомился, на передовке везде побывал, комитет должен всех знать! Теперь, Санюха, эти звёздочки, – себя по погону пошлёпал, – ничего не стоют. А вся власть будет у комитетов, привыкай. И имей в виду: не верят солдаты, что офицеры революции рады. «Ещё куда господа потянут!» Закоренело, понятно. Офицер, мол, и хороший-хороший, а кровь чужая. И не без этого. Езжу, убеждаю: рады мы! вот, на рыло мне смотрите! В пехоте, знаешь, не как у нас, меж собой ворчат: везде начальство поснимать, а чтоб свой брат стал. А другие уже домой бегут: боятся, без надела останутся. А на кой ляд эта война, правда? Фу-у-у!.. Да что ж Цыж не идёт, не несёт?
Всем своим чёрным долго-усталым лицом Устимович передавал согласие и восторг.
Да и Саня смотрел на Чернегу едва ли не с восхищением – на эту жизненную силу прущую, безмерную.
– И думаешь, справишься, Терентий? В корпусном?
Важно провёл Чернега большим пальцем по натопыренным коротким усам:
– Мордой в грязь не ткнёмся!
В который раз, подавленный его опытом, Саня спросил:
– И – что же ты думаешь, Терентий? Как же это пойдёт?..
– А что? – безстрашно примеривался Терентий крепким шаром головы. – У народа мышцы затекли, надо и размяться. Туда их всех, Санюха, – Николашку, Алексашку. И Родзянке народ тоже не доверился. Не управили Россией, руки у них слабые. Да ею управлять знаешь каки жилисты надо?
Как руки мыл – у самого по локоть закачены остались – вот она, жила!
– А революцию – её тоже, как лошадь без возжей, пускать на произвол не надо. Надо её, Санька, поднаправливать! Потому я и в комитеты пошёл.
Не спросил уж Саня о батарее, но пошутил:
– А как же – Беата? Эт’ты до неё теперь добираться не будешь?
Ещё подприосанился Чернега, надувом:
– Теперь, Санька, – не до баб! Всё! Перерыв! Теперь – надо революцию высматривать. Шоб не завалилась.
Толкнув дверь ногой, шёл за тем Цыж и нёс перед собой двумя руками духовитый чугунок.
– А, денщичья сила! – заорал Чернега. – Что несёшь?
– Так что – чебанскую кубанскую кашу, господин прапорщик! – весело отозвался и старый Цыж.
– А, молодец! А, угодил! А ну, – двумя руками, – стол расчистить! А ну, где моя ложка на четыре вершка!
И правда, с человеком этим всегда забывались горе, сомнения, а возвращалась здоровая охота к еде.
615
Милюков негодует над Манифестом Совета. – Правительство присягает в Сенате. – Милюков готовит декларацию о Польше. – На заседании правительства. – Черноморская делегация. – Обиды обер-прокурора.
Превосходно всё шло и могло идти в министерстве иностранных дел, и Павел Николаевич с пониманием и тонкостью уже задумывал внутреннее целесообразное преобразование департаментов, и ещё новые послы – японский, испанский, португальский, бельгийский, сербский, норвежский, персидский, сиамский, посещали его с признанием Временного правительства, а уж с британским и французским он совещался через день, – и всё бы могло течь преприятнейшим и умнейшим образом – если бы не тяжеловесный, тупоумный и дерзкий Совет рабочих депутатов.
Как четырёхпудовую гирю навесили косо на ремне через плечо – и ходи так, действуй и управляй.
Вот, уже не насыщаясь своей фактической властью над Петроградом, над железными дорогами, над тыловыми частями, не насыщаясь своей «контактной комиссией», здоровенной и наглой фигурой Нахамкиса, нависшей над министрами (смесь отвращения, но и страха стал испытывать к Нахамкису Милюков), – Совет полез и в международные дела! Вчера было слышно об их возне в Морском корпусе, – а сегодня на разворотах не только советской газеты можно было прочесть их безответственное, преступное воззвание «к народам всего мира» – и даже, что особенно встревожило Павла Николаевича, – одобрительные отзывы о нём на страницах вполне серьёзных газет.
Но наибольший взрыв состоял в том, что петроградский Совет уже присваивал себе международные функции, игнорировал правительство своей страны да и других стран. Он создавал грозную ситуацию, когда правительство должно было твёрдо заявить о себе либо перестать существовать.
Но – кто, кто? – в этом Совете министров был тот твёрдый человек, который мог бы решиться на твёрдое проявление, особенно против Совета депутатов? Да никто, кроме Милюкова. Тем более, что вот уже и в его же коренную область Совет вторгался.
Рано утром за кофе, как только пришла вся охапка свежих газет, Павел Николаевич прочёл это воззвание ex officio один раз, тут же и другой раз. Нет, его не обманули эти декорации, что «русская революция не отступит перед штыками завоевателей», – может быть, не отступит, но и, во всяком случае, не наступит, так? А главная фраза была другая, и даже дважды повторена: «решительная борьба с захватными стремлениями правительств всех стран», и тут же – «противодействовать захватной политике господствующих классов».
Как только начинают козырять «классами» – так тут же зияет и пропасть внутри каждой страны и всего человечества. (И «классы» воспринимаются как виноватое Временное правительство и ты сам посреди него.)
Как?! Да главный смысл всей революции и был – остаться верными союзникам вопреки измене царя! И теперь Совет депутатов хотел повернуть правительство на ту же измену? И ведь: своей безответственной декламацией только создают впечатление слабости России: так, чтоб нам перестали верить союзники и перестали бояться враги.
За последние дни несколько раз публично, а в частных беседах безчисленно – заверял Милюков союзников в нашей верности союзным обязательствам, что Россия для этого принесёт безоглядно все необходимые жертвы. И – какая же теперь создавалась постыдная неловкость перед послами? И – какой куклой тряпичной выглядел он сам?
Да не только в этом, но вся логика нашей балканской многолетней политики, но вся логика борьбы этих лет, – разве они допускали так безответственно хлопнуть крыльями и отряхнуться ото всех национальных целей России и прежде всего – от жизненной потребности в Босфоре-Дарданеллах? Cui bono?
Газетчики всего мира сейчас с сенсационными криками разволочат этот «манифест» на позор русскому правительству – и кто же в правительстве способен не испугаться и сказать властное «нет» этой деструктивной стихии? Что ж, Милюков всегда славился своей способностью высказывать неприятные твёрдые вещи. Придётся продемонстрировать это ещё раз, уже при новом режиме. Придётся стать для всех – bête noire.
Какая ирония судьбы: свои главные дипломатические усилия направить не в лавировку меж держав – но: обойти этих сиволапых?
Хорошо, он их заманеврирует. Безо всяких манифестов он твёрдо направит Россию по руслу верности союзникам и собственным российским интересам. Он – реально так проведёт, и не обойтись как-то и заявить об этом вскоре, – против всего тысячеротого Совета.
Однако если бы – только одна эта дерзость! Но вчера же, на том же Совете, они успели принять и ещё одно воззвание – к полякам! Это уже вовсе взбесило Павла Николаевича! За Польшу боролись все – и павший Николай со своим дядей Николаем, и Вильгельм с Францем-Иосифом, и левое крыло собственной кадетской партии, и все сыпали полякам заманчивые декларации и обещания, – и теперь, обогнав Временное правительство, с безпечностью пролаял и Совет: да поднимется восстание во всех трёх частях разделённой Польши! (То есть – и против нас восставайте!)
Легко раздаривать чего не собирали.
Да Милюков и сам уже начал переговоры с польскими кругами. Однако не давали ничего подготовить omnium consensu, но забивали крикливыми декларациями. Тут не скажешь прямо вслух, тут своя филиация идей.
Но приходится действовать – и стремительно даже! Теперь никак не избежать публичного обращения правительства к полякам. И обращению этому неприлично отстать от советского более чем на сутки: эти сутки ещё можно объяснить технически, а готовили будто бы уже давно.
То есть: надо было буквально сейчас, за несколько часов – Павлу Николаевичу, конечно, кому ж ещё? – написать это воззвание, и сегодня же вечером принять его на заседании кабинета, и чтобы завтра оно уже было в газетах. Прямо вот сейчас, за утренним кофе, не отрываясь, тут же, набрасывать его – да не социал-демократическим шавканьем, а достойным государственным языком.
Но именно сейчас-то надо было ехать на дурацкую церемонию – церемонию принятия присяги Временным правительством в Сенате.
Тем более дурацкую, что вчера же, под давлением Совета, правительство должно было отменить присягу для армии, так торжественно установленную. Присяга для армии хоть имела смысл, потому что простые люди верят в этот акт, – но какой смысл имела присяга образованных министров? – только нежелательный оттенок легитимности к порядкам старой России.
Однако надо было спешить к 11 часам в Сенат – и надевать – что же? торжественный чёрный сюртук. (По пути, в автомобиле, уже записывал некоторые фразы воззвания к полякам.)
А Керенский явился на церемонию не в сюртуке, но в наглухо застёгнутой своей полурабочей куртке (которою он, очевидно, хотел изобразить сюртук Наполеона). Оделся так, совершенно не считаясь с общей формой, и даже нарочито, чтобы выделяться демократичностью. И ещё более нарочито, проходя помещения Сената, здоровался за руку со всеми швейцарами и курьерами.
Ах, поздно осознал Павел Николаевич, какого же он дал маху, сам позвав этого демагога в правительство.
Ещё он обратил внимание на уныло-усталое лицо сильно постаревшего