– и от начала не спорил.
А Политикус и Кривобоков охотно кинулись заглаживать.
И Каменев, поняв, что остаётся в меньшинстве, согласился впредь на умеренно-революционную позицию.
Зато надо было и Шляпникову согласиться, что все трое они остаются в редакции.
Уже к полуночи вышли – трамваи давно не ходят, блюдут свой 8-часовой день. А автомобиля тоже нет ни одного. У Шляпникова, как у члена Исполкома и выборгского комиссара, был – но он одолжил его вчера товарищам из ПК.
Так и расходились в разные стороны, под ясным, но уже и не морозным небом, по опустевшему пустынному городу. Пошёл Шляпников ночевать на Выборгскую.
Что изменилось в городе? Не то чтобы света меньше – да и меньше (часть фонарей разбита, часть окон плотно зашторена), но безлюдней. Автомобили если проносятся – то без прежнего шика, а по будним революционным делам. И шикарные санки не носятся, ни фаэтоны не плывут с обезпеченной, самоуверенной публикой – подпугнули буржуазию, подобралась. Да всех лишних прохожих ранéй с улицы сметает – боятся встреч, раздёва, кражи.
Только члену ЦК, БЦК и ИК Саньке Шляпникову нечего беречь, нечего опасаться, а при случае так и двинуть нападчика прямо в физию. Пришла революция, свалили царя, победили, – а шёл Шляпников в том же неподбитом пальтишке, в тех же ботинках и галошах, в которых таскался прошлой осенью по ночным улицам и пустырям, только тогда он смекал, нет ли слежки, да сейчас не подъедешь за 8 копеек на трамвае, а надо шагать да шагать, опять отмерять наискосок по пустырям питерские волчьи тропы.
Да хоть в груди уляжется, разойдётся, а то ведь не заснёшь. Пекли его эти разговоры, непонятливость, несогласность или невозможность доказать. Да что ж от Ленина до сих пор ни строчки? Хоть бы он им доказал!
Весь вечер не мог Шляпников ещё понять: чем ему так неприятен был суетливо-суёмый Лурье – ничего вредного он не говорил, а скорее в пользу. Но весь вечер мешал, как заноза, а мысли не собрались понять.
И только на пустыре, на бугре, где перед ним раскрылось небо, уже заходящая предполная багровая луна да крупные звёзды, отникающие от её засвета, – тут он понял: Лурье приехал из Копенгагена, добрался, ничего.
А Сашенька была в Христиании, ближе. И не ехала.
И тоска-тоска потянула, хоть завой!
Как же могла не спешить?! Что же с ней?
Да уж хоть не на любовь, хоть на революцию – как же не поспешить?
617
Младотурки на ночном приёме у Керенского.
Поздно вечером, уже Таврический опустел, Ободовский усадил в автомобиль четверых полковников – Половцова, Якубовича, Туманова, Энгельгардта – и повёз их в министерство юстиции на Екатерининскую.
Энгельгардта можно было вполне не везти: мундир он надел во вторую революционную ночь, на минуту ему показалось, что он – во главе революции, издал несколько громких приказов и до сих пор жил ими, ещё не поняв, что оттёрт в ничтожество. И какие ценные военные советы и соображения мог он произнести перед Керенским? Просто смех.
Якубович и Туманов, оба из младотурок, были неплохие штабисты. Если бы Керенскому предстояло разрабатывать стратегическую операцию – что ж, они могли бы ему предложить совет (может быть и негодный).
Но ведь вопросы Керенского наверное будут касаться реального состояния сегодняшних войск, границ возможных настроений, чего-то живого, – а это всё готов был высказать только Половцов, единственный тут боевой офицер.
Однако и он не мог угадать: какие же именно вопросы намеревается задавать Керенский? Вообще, вся поездка была исключительно пикантной: группа ближайших сотрудников военного министра ехала под полночь к министру юстиции консультировать того по военным вопросам. Это могло означать подготовляемую смену военного министра. (Ну разве ещё: что министр юстиции готовит военный переворот.)
Так ли, не так, – при всех обстоятельствах эта поездка увеличивала значение тех, кто едет, и следовало использовать эту ночь. Половцов выпил крепкого кофе и привёл себя в состояние высшей догадки и проницательности. От этой ночи могла зависеть вся его дальнейшая судьба.
Адъютант министра юстиции (он назывался именно так, не чиновником!), скромно одетый, но такой же ловкий и быстрый, как Керенский, пригласил их в кабинет.
Кабинет был отлично обставлен, достаточно просторен, но и не подавлял, – а большая удобная комната для разговора десятка человек.
Керенский в своём новоизлюбленном серо-чёрном австрийском френчике сидел за огромным столом как-то избоку, как заскочивший на минуту, не министр, – и будто бы писал.
Будто бы писал, но при входе их как бы отбросил ручку, рискуя забрызгать стол чернилами, и резко поднял голову. И – встал. И по резкости его движений можно было ждать, что он испуган, застигнут и сейчас убежит вон.
Но – ничего подобного. Он – вытянулся, опираясь недлинными руками еле-еле о стол, поклонился сразу всем, с оттенком церемонности, даже дважды, но одною своей бодрой, быстрой головой, а не выскочил из-за стола трясти им руки. (Всё-таки штаб-офицеры – слуги старого режима, а он – революционный министр?) Он был весь радостен и свеж, несмотря на поздний час, да оказывается, и спать не собирался ложиться:
– Я, господа, сегодня ночью выезжаю в Гельсингфорс.
Половцов уловил, что Керенский любуется собой, каков он со стороны, как энергичен, как звучит эта фраза и как не может быть всем безразлично, что он выезжает направить дела Финляндии.
В важнейших встречах решают самые первые две минуты: надо понять собеседника ещё прежде, чем потечёт главный разговор. Половцов впитывал Керенского острыми глазами, острым слухом, но ещё более – своим гениальным шестым или седьмым чувством, познающим суть характеров.
Ободовский, замученный, нисколько не польщённый и ощущая себя тут совсем не к месту, с выдохом представил:
– Вот, Алексан Фёдорыч, по вашей просьбе, для вразумления по военным вопросам, по которым всему правительству приходится иметь суждение… – он маскировал неприличие визита, – …полковник… полковник… полковник…
Половцов, когда был назван и Керенский взглянул на него, – послал министру из своего кавказского обрамления взгляд переливчато-находчиво-готовный. (Вообще, кавказская форма очень помогает выделяться.)
Сели. А Керенский, не выходя из-за своего стола, там за ним прошёлся, как за трибуной, потирая руки. Он был в бодрости пафотической, сильно повышенной, не рядовой.
И, не маскируясь и не прикрывая своего интереса, сразу же резковатым голосом задал в аудиторию свой главный вопрос:
– Господа! Правительству – (сразу ото всего правительства!) – необходимо знать. Знать ваше мнение: годится ли Алексеев в Верховные Главнокомандующие?
И пытким взором уже считывал ответы с их лиц или предупреждал их не ошибиться в ответе!
Ого! – Половцова даже отбросило. – Ого! Дело шло очень о серьёзном! Военный министр, у которого он работал, не говорил ему, что решается такое! (Ещё раньше, чем себя проверить, – а что ты об этом думаешь? – уловить: а что хотят услышать?)
Но самый пожилой, солидный и седоватый, был Энгельгардт – и Керенский ждал ответа от него.
Керенский то присаживался, то вскакивал, переходил – в общем, больше стоял. Тем более и полковники вынуждались отвечать стоя.
Энгельгардт, со своей размазанной манерой рассуждать, сперва сказал несколько никуда не клонящихся фраз. Лишь потом стало из них выступать, что Алексеев опытен как никто другой, уже полтора года начальником штаба, а фактически Верховным, – всякому другому пришлось бы сейчас долго осваиваться, а время не ждёт, весенние бои на носу. Он – очень трудолюбив, очень знающий. Все его уважают. Нет, в короткое время не может быть никакой лучшей кандидатуры.
Собственно, полковники в Военной комиссии между собой от нечего делать и часто болтали на эту тему: кто достоин быть Верховным (про себя примеряя, кем достоин и каждый из них). И как-то всегда, действительно, приходили к тому, что хотя Алексеев никакими полководческими талантами не блещет, и внове, со стороны, даже трудно было придумать – зачем бы его так высоко возвышать, как это могло царю втесаться? – вместе с тем соглашались, что и уверенно заменять Алексеева тоже некем. Ибо тогда б: или Рузским? или Брусиловым? Но оба – тонкие штучки, честолюбивы, несправедливы, а Брусилов ещё и хитёр как муха, и ненадёжен. А – решительно превосходящих качеств всё равно ни у того, ни у другого нет. Так что менять – не стоит.
Так что Энгельгардт выражал сейчас общее их мнение. И от Якубовича, и от Туманова последует примерно то же.
Но – корнями волос Половцов чувствовал над собой крыльный ветер (как крыши чувствуют над собой срывающий ураган)! Вот – перед ним самый сильный человек, выдвинутый революцией, и он как бы не уже имеет замысел, даже уже движение, – и надо помочь ему в том направлении, и дать увлечь себя туда же! (Правда, тут и такая опасность: что Керенский уже намечает Брусилова – очень неблагосклонного к Половцову, – но почти не может быть, чтобы всего лишь такое решение было у Керенского, – для этого зачем бы ему всё начинать? Такое могло быть решено и в военном министерстве, Гучков тоже относился к Алексееву очень скрепя, скрипя…)
И тут помогла любознательность Половцова: хоть и мерзовато, но он почитывал газетку Совета депутатов, а там сегодня была речь Стеклова, что Ставка – гнездо контрреволюции и неверные генералы подлежат аресту. И хотя Керенский явно сторонился Совета, из которого произошёл, – но не мог или не отозваться, или не опередить событий.
Подошла очередь Половцова – он почти вскочил в свою длину (не подобострастно, а просто от избытка джигитской силы) и сказал так:
– Таланты честности, порядочности, работоспособности и знание техники дела – от генерала Алексеева не отнять. Работник – отличный. И к нему все привыкли. Но, – сверлил Керенского горяще, – работник – это не полководец. Революционная армия в грозные часы нуждается в великом полководце!
И видел, что – попал! Что – так!!
Из неуспокоенных, перебирающих рук своих правую – Керенский вдруг всунул на груди под борт френчика между двумя пуговицами – но тут же сам заметил, что слишком под Наполеона, и отдёрнул. Он весь был – живчик, он искал разрядки рукам, ногам, ему тесно было позади стола.
Ободовский, который, кажется, и не собирался высказываться, однако, покивал:
– Боюсь, боюсь, что Алексееву не справиться в новых условиях. Да он – и не принимает их всей душой. Он и переворот-то встретил как-то… с оговорками.
– Благодарю вас, господа! – стоя, с торжественностью объявил Керенский, и вырвал свою руку, снова уже вставленную под борт. – Теперь… ответьте, пожалуйста, мне… – тут в его бодром голосе проявилась первая заминка, но что он спросил! – Как вы думаете? – И сам думал. И во взгляде и в позе его оттенилось пренебрежение. –