Как вы думаете: может ли Александр Иваныч Гучков с успехом совмещать должности и военного, и морского министра?
Ого!! Ураган таки срывал крышу, визжали скрепы, вылетали гвозди: министр юстиции спрашивал у полковников только что не прямо: годен ли на что-нибудь их министр?
И – в полсекунды полёта взвесивши весь риск (а без риска не бывает и успеха!) и радостно чувствуя в себе, летящем, слитие двух дуг – и того, что правда он думал, и того, что надо было, – Половцов, как лучший в классе ученик, вскочил, всех опережая:
– Совместить – невозможная задача! Слишком много работы, разнообразия вопросов, лиц.
Он же не сказал, не сказал о своём шефе, чью экстраординарную тайную переписку вёл, что тот вообще не годен, – а только не может неестественно совмещать.
Как, видно, и надо было Керенскому.
И тот – тряхнул своей плоскосдавленной с боков головой – и не стал ожидать ответов от остальных.
Встреча была выиграна! – Половцов замечен, запомнен.
Но она ещё продолжалась, всё более непринуждённо. Ещё были минуты до отхода финляндского поезда – и министр спрашивал ещё. Но – не об артиллерийских накоплениях, не о группировке войск, не о дислокациях, – вообще, военные интересы его на этом закончились. А спрашивал он, уже выйдя ближе к ним и откидисто сидя посреди комнаты в кресле, то улыбаясь (неприятно обнажая верхний ряд зубов), то громко хохоча, – разные подробности о членах царской фамилии, кто что знает, – просто как весёлая, лёгкая беседа. Спрашивал, и не дослушивал, сам перебивал.
Оказалось, министр юстиции поразительно мало знает о династии и даже трёх юных из шести Константиновичей считал опасными реакционерами. И о ком только он был самого наилучшего мнения – это о Михаиле Александровиче: как корректен! как благороден! не стал держаться за корону!
– Вот думаю, господа, на днях съездить посмотреть и самого царя.
Шестнадцатое марта
618
Саша у Ликони поутру. – Предложение.
Это Саша все недели безкорыстно делал только революцию. Это он – мучился, к кому примкнуть, с кем соединиться, за кем идти, вот возвращался в социал-демократию, и теперь вместе с Рыссом носился с объединением её ветвей. А обыватели тем временем вернулись к своей обычной жизни, понимая и новую эпоху вполне по-старому, и опять у них вечерами играли граммофоны. И, проходя по лестнице мимо двери второго этажа, чуть не каждый раз слышал Саша на площадке:
Что ты – одна всю жизнь.
Что ты – одна любовь,
Что нет любви другой.
И выберут же пластинку. Эта песенка прохватывала Сашу на прострел, и даже до обиды: точно как про него. С какой непонятной узостью, с каким отчаянным постоянством, почему он так привязался к одной, к одной, которую и видел мало, и отдалилась она, отчуждалась, – а Сашу растравно тянуло всё только к ней, а не к каким другим, кто с пониманием, ясным взглядом, ясной речью. Сам Саша был ясен, прям, отчётлив, и всё замудро-запутанное его обычно отталкивало, – и только одна Еленька, с её смутностью, нечёткостью, привлекала необоримо. И Саша отсечь не мог, и хуже того – не хотел.
Врезалось, как она сказала ему последний раз, на своих именинах: «Я – плохая! так и знай: я могу изменять!» На что ещё надеяться, если девушка сама о себе так говорит?
А тянуло, тянуло всё равно.
Минувшие дни он настойчиво звонил ей по телефону, требуя встретиться: теперь спохватился и понимал, что за эти недели мог и совсем её упустить. Но знал он свою прямоту и силу: как повилика, как горох не могут расти сами, но должны обвиваться на твёрдом стебле, – так и Еленька, сама того не понимая, нуждалась в нём, чтобы выжить, определиться, да ещё в такое шаткое революционное время. Пусть не понимала она, но Саша понимал за двоих, до чего они друг другу нужны!
Он телефоном искал её с воскресного вечера, как загляделся на покорность Вероники Матвею. Он хотел её видеть тогда же немедленно, – в понедельник? во вторник? – но два вечера подряд не заставал её звонком, потом застал днём, предлагал прийти к ней в этот же вечер – она сказала, что занята. И, сколько можно по телефону угадать тон, – никакой обрадованности не отозвалось в её голосе, не соскучилась.
Но Саша не дал движения гордости, не покинул трубку, а настаивал и даже просился на свидание: только увидеть её нужно, лицом к лицу, а там напорным убеждением он её оборет! Чего в ней нет – это стойкости постоянства.
А она всё отказывалась. Да неужели все вечера заняты? Все вечера. Но тогда днём, ведь курсов нет сейчас. (От Вероники знал, что Еленька не мелькает и на курсовых сходках.)
Нет, оттягивала. Нет. Потом, позже.
А сегодня проснулся – и толкнуло: да просто пойти вот сейчас, утром, не звоня, не предупреждая! Врасплох только её и застать. Иначе он не добьётся.
Вскочив от постельной неги, завтракая, собираясь, волнуясь. Её надо брать штурмом.
И немудряще, просто – жениться на ней. А почему нет? Свобода личная ему не нужна ни для кого другой, свою свободу – сладко отдать Еленьке. И тогда остальная его свобода наилучше пойдёт на дело. Но – чтоб Ёлочку иметь под рукой. Правда, она будет его заволакивать, отволакивать – но этого и хотелось, как лучшей в мире игры. Как тёмной влаги к ясному дню. Не зря он так пригляделся к ней, с первого же раза, хотя всегда казалось тётям, что она ему не пара.
Шёл к ней – и зашёл в цветочный магазин. Этого вида торговли революция не прервала, и толпа не громила этих магазинов, и цветы откуда-то всё время поступали. Социал-демократу, да даже и офицеру-республиканцу сейчас идти с букетом цветов было смешно – но тут уже недалеко. Насобрали ему каких-то в хороший букет, с перевесом красного.
Сейчас – знакомая прислуга, занятая уборкой, уже введя Сашу в промежуточную комнату, при нём постучала к Ликоне в дверь.
А Еленька уже не только не спала, но появилась на пороге – в платьи, не по-утреннему праздничном, и сама – сияющая, даже воспалённая от сияния.
Саша – вздрогнул, не ожидав такой встречи.
И тут же понял: да это – не к нему.
Её взгляд был готовно уставлен, но это – пока она не осознала его появления.
А вот – поняла.
В этой комнате он уже бывал, она тут принимала его – но сейчас тут закатан был ковёр, мылся пол.
Ликоня повела головой, как лошадка по несвободе, – и отступила. И головой пригласила войти в свою комнату. Ещё не сказала слова никакого – ни радости, ни упрёка, зачем же он так внезапно, и утром.
В ней так много было сейчас необычного, Саша не успевал всего охватить: что же? Изумлённая? – но и отсутствующая. Глаза – как воспалённые от безсонницы, но ничуть не утомлённый вид. А одета, хотя утро, в прекрасное вечернее платье – узкое, алое, но с синим пробрызгом или отливом. Почему? Примеряла?
Саша забирал её глазами, и не пытаясь скрывать восхищение. Это не только была – та, к кому он шёл, но и выше! и прекрасней! Как она изменилась за эти две недели! – вдвое? втрое? Покрасивела? – это мало сказать. Лицом её завладевало победное шествие красоты.
Не шествие – нашествие! Поселилось – и нескоро уйдёт.
Он подал ей букет – не галантно, не гостинно, а двумя руками, выбросив их вперёд – молодо-дружески, восхищённо.
И – выиграл: не могла ж она просто так бросить букет, надо обрезать, в вазу поставить, или прислуга сделает. И – вышла.
А он – остался в её комнате один. Оглядывался во все стороны, стоя.
Ощущение было, как если б он обеими руками погрузился в саму Ликоню – под локти её, или под рукава, или под локоны чёрные на плечах. Не только дразнящий запах этой комнаты – духи и ещё что-то, но разбросанные, разложенные, застигнутые как они есть предметы и приметы её жизни, на стене в овале силуэт чёрной тушью, ещё декорации театральных спектаклей – фу-у, голова закруживалась, пока он поворачивался в полный круг, – до чего ж инородный мир – а захватил бы его весь в один загрёб вместе с Еленькой.
Хотя понимал он, понимал, что ему никак не шло бы таскаться с ней по каким-нибудь «Бродячим собакам», приютам взъерошенной театральщины.
Вошла, неся букет уже в вазе. Как тяжёлое, как через усилие. Поставила на столик.
Она не только, кажется, не сказала ему ещё ни слова? но и голову несла как-то мимо, но и полными глазами не посмотрела прямо, кроме того первого взгляда на пороге, непонимающего. Не помнил её такой чужой.
И – никогда ещё не был так остро прохвачен ею. И ещё будоражило это вечернее платье поутру. Шла она на дневной спектакль? – так будни. И совсем же рано.
– Ты куда-нибудь уходишь? Генеральная репетиция? – спросил он, имея в виду как тогда с «Маскарадом».
Но этот вопрос и заставил её поднять полный взгляд к нему в глаза. Мгновение смотрела прямо-прямо, как он и хотел. Не только глаза её, тёмно-тёмно ореховые, без близкого понятного поверхностного выражения, сосредоточенные в себе, – а и ресницы как будто сгустились, и маленький рот не был детско-подушечным, как всегда.
Провела одним плечом безпонятливо:
– Репетиция?
А поняв – удивлённо и как бы с гордостью:
– Нет.
Не понял тона. Разве это уже её не увлекает?
– Но не на курсы же? – почему-то возразил, безсмысленно.
– На курсы? – вовсе удивилась она. И верхняя губа её, вот чудо, удлинённая, – повелась как-то вбок, не с сожалением, но… – Так их же нет теперь.
– Ну как, – обиделся он за революцию, но механически. – Сходки. Общественная работа. Вероника, многие ходят.
Еленька колебнула бровями, как не веря. Колебнула плечом. И как о потерянном:
– Да нет, уж какие теперь курсы.
Трёх недель не прошло от вечера её именин – и как изменилась! Конечно, и Саша изменился, и все, исторически прошла эпоха, но…
– Ты – очень изменилась! – выговорил ей своё удивление, но и восхищение.
– Ты – тоже, – провела она взглядом.
А! Всё же – видит. Заметила. Хотел бы услышать, что – изменился к лучшему, боевому. Но Еленька какая-то невнятная была: посмотрела, сказала – внятно, а тут же – уколебнулась головой, ушла взглядом.
Они всё стояли.
Села на маленький стул без спинки, взяла от зеркала. Ему указала на кресло:
– Садись.
В том тоне, что: раз уж пришёл.
Он сел и теперь не мог смотреть во все стороны, а определился его обзор так: сама Еленька (спиной