занявшие пост назначением, а не выборами, – хотя бы были и талантливые специалисты. Так уволили известного глазника профессора Филатова. (Андозерская в своё время прошла по выборам, но сейчас в министерстве просвещения спешили «упростить» систему, как оставлять за штатами так называемых «реакционных» профессоров, – и теперь в короткие месяцы она могла быть убрана от преподавания.) Карсавин и Бердяев уже записались составлять Историю Освобождения России – ещё и освобождения не видели, а уже составлять! Да бердяйствовали скоропалительно едва не все светила кряду; по Достоевскому: «им сперва республика, а потом отечество». Репин, Горький вместе с революционерами начинали всенародную подписку на памятник декабристам.
Но что ещё отдельно проницала Андозерская в иных своих коллегах-демократах: они на самом деле несли только тонкий налёт эгалитарных идей, – а в тайниках сознания сохраняли девиз умственной гордости, интеллектуального аристократизма, и – на самом деле – презрение к черни. А вот – выслуживались.
В перерыве одного заседания Ольда Орестовна надеялась отвести душу с Кареевым. Знала она, как он всегда терпеть не мог эти студенческие политические забастовки, отмены занятий, неперечислимые революционные годовщины, и сейчас страдал, что Психоневрологический даже не собирался возобновлять занятия этой весной, но весь отдавался революционному мотанию. Заговорила – и сразу же не нашла языка: не революцию Кареев винил, а якобы извечную русскую праздность, изобилие религиозных праздников прежде, которые всегда и мешали нам накоплять культурные и материальные ценности. И вот эти навыки рабских времён России теперь, мол, механически переносятся в Россию новую.
Ольда Орестовна оледела. И этот – был из лучших наших профессоров и лучших знатоков западных революций. Во всём Петербурге не оставалось у неё никого, с кем говорить откровенно, – ни из коллег, ни из студентов. Приходилось – с разломной, измученной головой – даже плакать, уже и не думала, что умеет.
А вот что. Какое-то предчувствие поселилось в ней. И даже ясное. Что именно этот гибельный ход, передвижка, перестановка всего сущего, – именно этот ход и принесёт ей Георгия. Сами события в нарастающем хаосе – соединят их. Прочно, и без борьбы.
Вот – так почему-то.
Всё сползает к погибели – а жизни людей ведь продолжатся?
И Россия: погибает, да. Но: и не может же вовсе погибнуть такая огромная страна с недряхлым народом!
Значит: какой-то же будет путь развития?
Но – отказывал глаз различить его…
620
Ликоня пишет письмо вдогон.
«Милый мой, дорогой, милый самый!
Если Вы не остановите – я не могу теперь не писать Вам вослед. Меня, значит, нельзя допускать близко так: уже полученного – мало, хочу больше! Как далеко я зайду в своём счастьи? Может и справедливо – наказать меня разлукой, так слишком много одной – не полагается?
Я – осмелела от близости с Вами.
И как Вы назвали меня – Зоренькой.
У меня глаза светятся – когда о Вас. У меня все мысли тёплые, когда о Вас. Я – добрая, когда о Вас.
Я – Ваша сегодня. Вчера. И позавчера. И прежде Вас – я тоже была Ваша.
Только – Вас, и никого никогда больше!
Я утром вернулась – и долго не снимала платья, в котором была у Вас, сине-алого, как Вы его назвали. Вы меня обнимали в нём, мне хотелось его оставить дольше, дольше, – я будто тем удерживала Вас около.
Вы сказали – будет так будет. Спасибо! И я – хочу! хочу теперь!
Что бы Вам ни было нужно от меня – я счастлива буду Вам дать. Может быть, когда-нибудь я понадоблюсь Вам для чего-то большего, чем была в эти дни.
Вся Ваша
Зоренька
Но – не вечерняя же?..»
621
Вторая встреча Бабушки.
Ни в Англии, ни во Франции нет у женщин избирательного права – так тем более мы должны быть впереди! В это воскресенье начнётся с грандиозного митинга в городской думе, потом будет величественное шествие к Таврическому дворцу, сплошь женское, с требованием, чтобы женщины участвовали в выборах в Учредительное Собрание, и даже могли бы становиться министрами. Впереди – кортеж амазонок из сестёр милосердия, Вера Фигнер в дворцовом экипаже, союзы конторщиц, продавщиц, перед каждым – свой духовой оркестр. Вероника, конечно, собиралась идти, и уговаривала тётей. У Таврического будут речи, а потом назад, к Казанскому собору, – на это уйдёт всё воскресенье, и на виду у всего города, это будет просто сказка. (Хотя, увы, сказка кончается, и с понедельника уже никак не миновать курсов.)
Тётя Агнесса кривила губы с папиросой:
– Не слишком надейтесь на Временное правительство, не намного оно лучше царского: сейчас, скажут, не такое время, чтоб уравнивать всех в правах, вот подождите, установится спокойствие. А когда установится спокойствие – так тем более, зачем его нарушать? Всякое государство всегда несправедливо к женщине. У нас только не отнимали права умирать за свободу наравне с лучшими мужчинами.
– Ах, – ни к ладу пригорюнилась тётя Адалия, – только тогда будет женщина равна, когда не будут мужчине всё прощать, а за внебрачного ребёнка клеймить одну женщину.
Тётя Агнесса сердито расхаживала:
– И на Учредительное Собрание тоже не слишком надейтесь. Ну, какой сейчас самый предельный лозунг? «Да здравствует демократическая республика». Мало! – отсекла тётя Агнесса огненной папиросой. – Слабый лозунг!
– Ой! – всплеснула Адалия. – Ну что ты говоришь? Демократическая республика – мало? Да ни о чём другом мечтать мы…
– А что же, тётя Неса?
Остановилась:
– Республика должна быть – трудовая. Весь выработанный продукт должен выдаваться тем, кто его выработал. Ну, за вычетом затрат на производство. Рабочий должен получать обратно всё, что он сделал. Вот это – равенство! Тут сходятся и максималисты, и анархисты.
– А всё ж, пойдём с нами Бабушку встречать, она великая подвижница.
Тётя Агнесса упиралась: что не столько уж Брешковская и мук вынесла, жила и на воле, и в эмиграции, а сейчас всего лишь с поселения. А вот прах Лаврова перенести бы с чужбины, это да. И почему Кропоткина не называют Дедушкой русской революции, это было бы более справедливо, – и пойдёт ли Адалия встречать Кропоткина?
Тётя Адалия обещала, что пойдёт. Согласилась и тётя Агнесса идти сегодня. Всё-таки: тех, кто побывал на каторге, она уважала всех.
И пошла Вероника с двумя тётями, обеих взяв под ручку.
Снова заполнены были дворы и залы Николаевского вокзала – впрочем, сегодня не так густо, как первый неудачный раз. Однако множество было учащейся смеющейся молодёжи. Были и цветы, но в этот раз тоже поменьше. Ждали Керенского – но он всё не ехал, вот так раз! Зато был оркестр, и он играл.
А поезд – опять задерживался. И ожидающие оживлённо топтались, переходили, обменивались всеми видами городских новостей, а среди них, конечно, и слухами и сплетнями, снижавшими общую торжественную возвышенность. Сплетни были – больше про царскую семью: что Вырубова, оказывается, вызывала у наследника искусственные кровотечения; что, по рассказу лейб-хирурга Фёдорова, императрица, выезжая в Ставку, именно с Вырубовой занималась там до поздней ночи государственными делами, и давали царю указания. А слухи – даже обезкураживающие: что из Финляндии будут высылать всех русских, как уже не пускают евреев; что в Петрограде будут отбирать у граждан не только огнестрельное оружие, но и все ножи; что какие-то три полка потребовали возвращения Николая Николаевича в Верховные; что вовремя арестованный Гучковым штаб походного атамана замышлял поход казаков на Петроград с баллонами удушливых газов.
И хотя многие тут, передавая эти новости, сами же каждый раз оговаривались, что нужен к ним скептицизм, но и Вероника не находила в себе стойкости – удержаться и не передавать узнанное дальше, оно властно протекало черезо все уши, хотя и омрачая многих. Так и тётушки – выслушивали подоспевшие новости, отплёвывались, и хотели бы не размениваться настроением – и разменивались.
А самый пугающий слух был: что в поленницах, многосложенных на Марсовом поле, приготовлены пулемёты и будут обстреливать толпу во время похорон жертв. Просто руки опускались от такого слуха! – ужасно было представить это беззащитное побоище воодушевлённой толпы. И где же были власти? Неужели не было у них досмотра и силы, чтоб эти пулемёты искоренить заранее?
Где были власти и что они знали – действительно следовало изумляться. Повалили к поезду, залили перроны, вышел вперёд оркестр, поднялись цветы над головами, забились сердца, готовились выкрики в грудях – и вдруг – и вдруг! – никакой Бабушки в поезде опять не оказалось! Обыкновенные пассажиры выходили, а Бабушка нет!
Ещё не сразу это распространилось, ещё задние не хотели верить передним, – разочарование просто немыслимое! просто за границами всякого понимания! издевательство, какого и царские чиновники не допускали! Да это и есть провокация тёмных сил, это и есть замысел каких-то злобных реакционеров! Как же так? если известно было – теперь стало и всем известно – что Бабушка ещё, оказывается, не доехала до Самары, что она везде там выступает по гарнизонам, – то каким же образом об этом не узнали и не известили всех заранее? как допустили встречу? как же можно так играть нервами и людьми, и второй уже раз!
Просто рвать и метать хотелось всем от досады. Тётя Агнесса прямо бешеная стала. Да такой массе публики и обидно было – просто так разойтись, потерянный день, кого-нибудь другого бы встретить, что ли!.. Но никого такого заметного в поезде не было.
И оркестр…
И тут кто-то придумал: так вот с оркестром теперь и пойдём все по Невскому!
Замечательная идея! И – вывалила публика на Знаменскую площадь, кое-как разобралась в колонну – и пошли, пошли посередине Невского, уже кое-как отгребённого от расквашенного снега, но по несколотому неровному льду, а где и почвакивая.
И оркестр играл непрерывно. И трамваи останавливались с почтением.
И в этом торжественном шествии с цветами, и когда Невский глядел с тротуаров, – настроение всех, а особенно неунывной молодёжи, снова поднялось: ужасно это приятно, шагать колонной под музыку, стараясь ногой попадать в такт и ощущая себя боевыми силами революции. (Говорили: примкнул к колонне и известный эсер Камков, только что приехавший.)
Музыка революции! Мы идём! Мы победим! Будущее – в наших руках!
622
(по западной прессе)
АНГЛИЯ
… Английские либералы восторженно приветствуют своих русских единомышленников… Окончательная победа европейской демократии над отмершими автократическими принципами… Перед войной либералы опасались, что англо-русское соглашение нанесёт вред делу свободы. Но теперь Россия безповоротно вступила в семью свободных наций…
РУССКАЯ ПОБЕДА. Трудно представить себе более презренную фигуру, которая заслуживала бы меньше сочувствия, чем свергнутый царь. Раньше сложность была в том, что, побеждая Германию, нельзя было допустить победы России. Теперь – иное дело. Иными словами, русская революция уже принесла нам половину тех плодов, которые мы надеялись