– ещё новое начальство будет? – закричали, смекнули сразу. – А фейерверкерá на что?
Один телефонист громко крикнул за комитет. Ему:
– Заткнись, проволочная катушка!
Переругивались.
Приезжий прапорщик безполезно стучал карандашиком по столу.
Капитан надумал ещё сказать. Замолчали.
– Батарейный комитет будет заведывать всеми батарейными делами, кроме боевого и строевого. Дел таких немало. Например, кому идти в наряд, на кухню или к лошадям. Кому обмундирование дать, кому не дать, – комитет и решит.
– Ого-о-о! – закричали.
– Не-е-е! Лучше нехай фельдфебель! Он приобычен, рука наторена.
– Не, вашескро… господин капитан! – кричали возмущённо. – Подпусти кого к обмундировке – так на себя напялит и ещё в запас возьмёт.
– А выбирайте таких, что не возьмут, – пожал плечами Клементьев и ушёл на свою табуретку.
Дело перешло опять к Зюньзе. А бумажка в его руках оказалась списком кандидатов – кто, когда, где успел её написать и ему подсунуть?
Прочёл старшего орудийного фейерверкера.
– Ничаво, – отозвался смиряющий голос. – Повертит тебя строго, но что требуется – отпустит.
– Да погрозится, что морду набьёт, коли чистым ходить не будешь.
– Старший фейерверкер Теличенко.
– Энтот себе лучшенькое отложит!
– Возле воды ходить, да не замочиться?
– Пущай, ничего, подходящий.
Так тáк и выходил фейерверкский комитет, удивился Гулай. Не мытьём, так катаньем.
Нет, третьим Зюньзя прочёл, не ведая, что это его обидчик:
– Бомбардир Прищенко.
Тот и сам не ожидал – вздрогнул.
Сразу несколько недовольных голосов:
– Ишь, гад, куда нацелил!
– У его штаны аль подштанники запроси, так он с тебя до пуза всё сымет, на солнце посветит и ещё ругнёт – поноси.
– Так значит, не подходит? – спросил Зюньзя.
Но и спорить оказались ленивы – кого ещё искать? Да и досуга нет.
– Почему не подходит? Пущай и ён будет, как прыщ на ж…
Других мнений не было.
Прищенко сидел красный от волнения.
Чёрный длинный Хомутов вскочил, прислушался:
– А никак, ребята, кухня ходу даёт? Как раз своечасно!
– Так позвольте, товарищи, – уже неуверенно и брезгливо заявил Зюньзя. – Надо голосовать, сколько за, сколько против, надо в протокол…
– Да пиши, пиши энтих, что выкликнул!
С поворота дороги показалась и сама кухня с завёрнутым дымком.
Побежали за котелками.
627
Список требований батарейцев.
Ушли в землянки офицеры. Разошлись по делам старшие фейерверкеры. Фельдфебеля и с утра на батарее не было. Ушли ездовые к себе на передки – а у номеров что-то не улягалось: расщекотили их, задели – и теперь не могли они сразу к старому смириться, а разгулялись: чего бы такое поделать?
А погода – тучная, мерклая, «пузырей» немец не подымает.
– Хоть бы пострелять, что ли? – кто-то вздохнул.
– Тю на тебя! – цыкнули. – Оглузденел? Нам чичас немца никак затрагивать нельзя. Перекрестись, что он не трогает! Что тебе в боку застряло?
Стали вспоминать, когда последний раз стреляли, – да уж назад тому недели три? Да погодите, братцы, это не когда наш ероплан пузырь немецкий поджёг? (Повалил дым буро-волчистый, и пожалели ребята наблюдателев, какие с пузыря в трубу глядели: люди они тож, а спалятся, как мухи, в таком огне.)
Расходились ребята, как праздник неоконченный, лишь затравленный, – нет, что бы поделать? И кто-то тут догадайся:
– Так, братцы, теперя комитет у нас есть – а зачем? Пущай не зря подмётки дерут. Пущай составляют список всякому довольствию, какое нам требовается.
– А чего требовается? – Евграфов передразнил. Он за эту неделю уже наметался, нанюхался. – Нам требовается – по домам. И всё тут!
– Как это – по домам? – строго окликнул пожилой прави́льный, и шрам его под глазом надулся, покраснел. – А Россию – чего?
– Усю не заберуть! – отгукнули ему. – Нам чего ни то оставят!
– Это – так, братва. Нам – замирение требуется. И тут батарейный комитет не пособит.
– Замирение – не за первым холмом. А вот насчёт вещичек. Ведь обносились.
У Хомутова и локоть ватника протёрт.
– Давай! Пусть комитет пишет, заготовляет. А на чо выбрали?
Однако и старший наводчик, и старший телефонист ушли, да их потревожить нельзя, уважают.
А попался Прищенко, рожа рябоватая. Потянули его, потолкали: пиши! Да де ж писать? Да всё за тот же столик колченогий, пока с неба ни дождя, ни крупы не сыплет. А на чём же писать? А от собрания листик чистый остался, иде он?
Нашли на снегу. По толстоте никому на курево не сгодился, однако смят.
– Ничего, поразгладим.
Прищенко от комитетского звания не отказался. Сел на табуретку и вывел химическим карандашом, вслух повторяя:
– Наши требования.
Номера обстали вокруг, обсели на табуретках и корточках, а кто стол ненароком качнёт – того в три глотки матом.
– Так, значит. Что пишем?
– Конешня, перво-наперво пиши обмундированию, верхнюю и споднюю, шобы всю сменили на новую.
– А старо, чинено, шоб не сдавать, а нам про запас оставить.
– И как же ты всё это потаскаешь? В мешок не влезет.
– Обозу добавить.
– Не, ребята! Первое делу всему – обутка, без обутки нисколько не протопаешь. Пиши первое: выдать всем к весне новые сапоги.
– Не-к, вó что, во что пиши: замест ватников – всем полушубки!
– Да на кой тебе к лешему полушубки, коли весна?
– А зачем котелок за спиной носим, смекни!
– Пиши, пиши! Так тебе незамедля и приставят по бумаге! Ещё хорошо, коли на другой год к Петру и Павлу отпустят.
– Так ты что, вошь гулящая, ещё к другому Петрову дню воевать хотишь?
– А что тебе здеся, так плохо?
– Чего хорошего: как начнёт садить с чижолой, так и подштанники для лёгкости скинешь.
Прищенко постучал карандашом об стол, на манер того прапорщика:
– Да вы всурьёз, а не лясы молоть!
– Мы и всурьёз. На запас, чтобы промаху не было.
– Да стола не трожьте, мужики.
– Что, правда, как пьяный шатается? Что на ём за писанье? А ну, неси молоток, подобьём.
– А его трогать не надо, писать и всё.
– Смазку для обуви!
– Табаку!
– Заусайловской крупки, на день – осьмушку на двоих.
– Не! Осьмушку – на одного.
– Верно. Они всё равно урежут.
Прищенко ждал, слушал, помусоливал карандаш языком.
Губы и язык его олиловели.
А все кругом стояли-сидели, зарясь, задумывая, и наперебой выталкивали:
– Чтобы парикмахер стрить да брить приходил кажный день!
– Чтоб сапожник со струментом и товаром заседал тут, у нас.
– Чтоб кажную субботу баня, а мыло бы отпускалось фирмы Жукова, фунт на двоих.
– А може тебе земляничного отписать, чтоб от тебя не так смердело?
– Курительной бумажки пачку на два дня! – только теперь про бумагу вспомнили, до того уж к газете привыкли.
– А може тебе ще бумажки для ж… записать? – упёрся Прищенко.
Засмеялись дружно:
– Такой не бывает!
– Не, не, – упёрся Прищенко, – такого не подавайть, курительной не запишу. С таким листом совестно будэ куды сунуться.
– Так – а каку офицеры свёртывают?
– Так ахвицеры – и по зубам мажуть, мало что!
– Во! И нам пиши: зубного матерьяла.
– Так вон, у Прищенки рот теперь весь синий, хоть песком шуруй, за неделю не ототрёшь. Пиши, пиши, Прищенко, ротяного!
Гоготали.
– В комитет попал – теперя посинеешь.
Прищенко достал из кармана серую тряпочку, стал тереть губы и рот.
– С вами, дьяволами, свяжись.
А карандаш химический за ухо положил.
– Не, ты карандашик возьми – да под списочком и распишись. И Теличенко пусть распишется. Весь комитет. И тогда несите.
– А куды несите?
– Ну, куды положено.
– Капитану.
– Ни при чём тут капитан.
– А тому прапорщику, что приезжал. А он дальше нехай двигает.
– А иде он теперь? Он не наш бригадный.
– Не, ты пойди, пойди, с капитаном посоветуйся.
Только начали расходиться – налетел фельдфебель Никита Максимыч, борода смоль, глаз огонь:
– Это что? Почему мебель расставлена? Дневальные, туды вашу растуды, что смотрите?
На формировке окладиста была его смоляная борода, на фронт выезжали – подкоротил, чтобы вша не села.
– Так собрание было, Никита Максимыч!
– Какое тебе собрание? Тут – батарея! Разноси мебель отсюдова, чтобы вмиг!
Уж знал небось про комитет, и обидно ему, что не его выбрали.
Выступил Евграфов, на городской манер:
– Господин фельдфебель! Пущай постоит. Если кому что потребуется записать.
– Ещё чего! – записать! А ну ж – обстрел? Сколько беды от щепья будет? Эй, дневальные, бери, говорят!
Подхватили дневальные стол, табуретки – и потащили прочь подале. Ну, и не в деревню же назад волокти.
Тем временем Прищенко со списком своим вернулся от капитана:
– Сказал: нигде такую не примут, дюже помятая.
628
Гучков решает ехать в Ставку раньше других министров. – Безсилие в собственном министерстве.
А занозила Гучкова эта хитрость Керенского встречаться с его полковниками. На каком основании, для чего? Уж он и жалел, что вчера сблагородничал и разрешил. Сегодня хотелось ему узнать бы, как же эта встреча прошла? – но не у кого было: Ободовского он сегодня не видел, и полковники тоже все как исчезли: никто из них не появлялся доложить сам.
А тут среди дня Гучков узнал, что в предполагаемую правительственную поездку в Ставку, о которой уже столько разговоров, князь Львов сам не едет, но едут, кроме Милюкова, Шингарёва, ещё и Некрасов и – чуть ли не опять Керенский! Вот этим добавлением обожгло Гучкова: ещё и в Ставку совался Керенский? Нет, это уже балаган! И ещё Некрасов? Набрали хлама!
Собственно, вся эта поездка имела смысл в одном Гучкове: военный министр ехал знакомиться со своей Ставкой. Посмотреть их там своими глазами: насколько они искренно приняли переворот и примут реформы? Посмотреть и в глаза Алексееву и, если удастся, установить единство планов. Позже, для важности, добавили Львова и Милюкова, – а теперь вот как поворачивалось?
Первым движением было – звонить князю Львову и решительно протестовать против такой профанации. Но, уже изведав князя Львова, Гучков знал, что это всё равно как боксировать с мягкой подушкой: никакого сопротивления не будет – и результата не будет.
И вторым движением, отталкиваясь ото всей этой пошлой компании, Гучков придумал: ехать от них отдельно, не завтра, а сегодня же вечером, опередить. Отделиться, свою миссию выполнить отдельно, явственно для всей Армии и всей России, а не как развлекательную прогулку.
И уже в первой половине дня отдал энергичные распоряжения: о подготовке поезда, и какие лица с ним поедут, от каких управлений и что готовить. Решил всех вчерашних наказать, оставить. А брать ли Поливанова? Желательно было бы взять как главного сотрудника по предстоящей великой реформе. Но с другой стороны, как бывший тоже военный министр, он рядом с Гучковым отчасти бы конкурировал, забирал бы слишком много значения себе. Да пожалуй, и одиозно было бы среди ставочных появление этой слишком