реформаторской фигуры. Не брать.
От быстрого изменения планов уплотнился и сегодняшний служебный день, на который и без того было намечено много – и ещё новое втискивалось.
Надо было съездить в заседание Адмиралтей-Совета и от этих дряхлых адмиралов принять присягу Временному правительству. Утвердить и морскую комиссию по ослаблению уставов – подобную поливановской сухопутной. Затем совещание с комиссаром Кронштадта Пепеляевым и подготовить, кого же назначить новым комендантом крепости вместо убитого Вирена: назначать приходилось не столько по вкусу министра, сколько по вкусу матросов, ибо могли и не стерпеть.
Пришлось больно капитулировать и перед казанским Советом – не связываться из-за арестованного ими генерала Сандецкого, да ведь и известного реакционера, не шуметь, а выразить казанским переворотчикам благодарность за твёрдость, с какой они в Казани устранили старый порядок.
Не ощущая своей реальной власти, всё время делать вид, что ты ею обладаешь. Разрушительно для себя самого.
Тут же и докладывали, что Исполнительным Комитетом Совета в Петрограде арестован лучший гучковский агитатор полковник Плетнёв, объезжавший казармы с речами. Превозмутительно! – военный министр не мог послать своего оратора по казармам запасных полков! И – освободить его из-под ареста сам не мог?! Теперь нужно было просить у Исполнительного Комитета? Противно. Действовать через министерство юстиции? – опять же Керенский.
Тут – снова какая-то депутация автомобильно-технической части в кожаных куртках. А подошёл к кипе подложенных телеграмм и писем – и очень неприятное попалось от финляндского артиллерийского дивизиона. Спрашивали: развал армии с согласия военного министра – это что, глупость или измена? Какое глубокое непонимание! – да и как им понять со стороны? Какое невежественное применение милюковских обвинений к нам?
А что вот было делать с его собственными военно-промышленными комитетами, которыми он так гордился и развивал их до последней натуги, до последнего дня, – а сейчас, с высокого министерского капитанского мостика, видел, что все эти налепленные добавления сильно кренят правительственный корабль. Ему никак не возможно было зачеркнуть эту всю общественно-оборонную деятельность. Но теперь он испытывал желание крепко подчинить её министерству. (Как никогда б они не дались при царе.)
День клонился к вечеру, и надо было спешить кончать министерские дела и к поезду. (Подушке Львову сообщить в последний момент, не советуясь.) К счастью, состояние Гучкова было куда лучше, чем к рижской поездке, – и тоже в момент из последних он позвонил из довмина Маше, что уезжает на пару дней. (Она замялась – и не сказала: «Возьми меня».)
629
Князь Львов – миротворец. – Проблемы, проблемы. – Вермишель заседаний. – Оклады министрам. – Но не 10 же миллионов Исполнительному Комитету!
Кто когда-нибудь поработал с князем Георгием Евгеньевичем – называл его «разрядником электричества». Он не только не был никогда ни с кем резок – кроме царского правительства в его последние месяцы, оно не заслуживало лучшего, – но он исключительно умел и сам примиряться с врагами и всех между собою примирять. Он знал это высокое доброе искусство – с любым человеком поговорить, пошутить, – и собеседник будет вашим. Он кого угодно мог обворожить и склонить на свою сторону. Он умел начальствовать обходительно, безо всякого начальственного тона, вносить мир и успокоение в сердца сотрудников. И в конечном счёте правильно оказалось, что его избрали главой правительства: он всех их возьмёт и спаяет своим миролюбием. Даже было непонятно ему: откуда именно в революционные дни взялось в людях ожесточение? что случилось со всеми? Ну, раньше враждовали с несговорчивой старой властью, но теперь она ушла – и почему же всем не договориться между собой по-хорошему? Даже худой мир всегда лучше доброй ссоры, практические соображения всегда выше. Зачем эта вечная во всём политика? зачем эти партийные страсти?
Особенно щемил князю сердце этот постоянный, почти грубый нажим со стороны Исполнительного Комитета. Так нужно было несколько тихих дней для тайных переговоров с Англией о судьбе царя, уже бы его и отправили, может быть, и всем легче, – но едва Временное правительство потянуло с разъяснением – как Совет стал стучать кулаком и даже издал свой отдельный приказ о задержании царя. Так же грубо и не слушая возражений Исполнительный Комитет настоял созывать Учредительное Собрание в Петрограде – хотя слитное чувство многих ясно подсказывало, что сердце России – Москва, вековая собирательница духовных проявлений и чаяний народа, конечно должна быть и местом Учредительного Собрания. Но князь Львов сразу уступил Совету, чтоб не создавать напряжённых отношений. Только противление вызывает зло.
Да и с Советом всё разрядится, надо лишь миролюбиво с ними разговаривать. Откуда они? – они тоже из народа, и не могут нас не понять. Почему князь Львов и одобрял Контактную комиссию: только лично встречаясь, мы их и сможем убедить, надо смотреть друг другу в глаза.
В такой ситуации князь Львов опасался, чтобы вдруг не порвал с правительством, не ушёл единственный здесь представитель революционеров Керенский. С ним – князь был особенно ласков и уступчив. Да он и замечательный был человек: как никто из министров, он умел ярко действовать на воображение масс и скорее мог подвигнуть их к чуду, чем Милюков своими скучными умственными выкладками. У Керенского обнаруживал князь и созвучную себе веру в русский народ – и очень склонился к его замечательной, ещё пока тайной, одному князю открытой идее: дипломатическими уговорами убедить союзников, что России в теперешних обстоятельствах лучше бы выйти из войны. Как бы это было замечательно, если бы мирно, по-хорошему всё уладить!
Да в Манифесте Совета Рабочих Депутатов и был этот возвышенный порыв к мессианской роли России – всех примирить!
О, дожил князь до счастливых дней, когда можно творить светлую жизнь совместно с народом!
Не надо дёргаться, не надо все время соваться с нашими надуманными интеллигентскими решениями, – надо дать свободно течь великой мудрости народной.
И твёрдо держаться и дальше принципа: мы не смеем влиять на население иначе как нравственно. Никаких приказов. Никакого насилия. Крайне изумляли князя приходящие от некоторых земских управ просьбы о присылке войск для поддержания порядка. По министерству внутренних дел князь велел отвечать: не подлежит Петрограду, улаживайте сами на месте.
Да Боже, да в любое место такого крестьянского волнения если б он мог поехать сам – он бы в пять минут всё уладил!
Удивляли князя и комиссары, разосланные по разным местам России: они запрашивали оттуда, а некоторые даже мчались назад в Петроград: как быть? невозможно организовать на местах власть! губернаторы все сменены в один день, начальники земских управ вместо них не справляются, повсюду множество комитетов, они друг друга не слушают!.. О, слабые, неумелые, неуговорные люди! Вы, комиссары, и не посланы для управления. И зачем же вам непременно – казённое низсылаемое единообразие? Губернаторов? Если нужно – на местах и выберут. Это замечательно, что так много создалось местных демократических комитетов. Везде мудрость народная сотворит наилучшие жизненные формы, всё уляжется. Только нигде не надо доводить до скандалов, надо сговариваться раньше.
Более того, князь готовил на днях ликвидацию и всех градоначальств по всей России: они состоят из людей старого режима, и уже нетерпимы. Пусть и полицию каждый город устраивает на свой ум.
Да вот нельзя было далее тянуть и с отменой смертной казни – уже громко раздавались укоряющие голоса. И амнистию уголовным нельзя было откладывать далее, во всех тюрьмах волновались, и были мятежи.
А в самом Мариинском дворце сидел арестованный генерал Мрозовский – и не знали, что с ним делать. А из Киева срочно телеграфно запрашивали: как быть с арестованным генералом Ивановым? Ну что ж, доставьте его в Петроград, тут произведётся всестороннее расследование.
Да не перечесть запросов и теребящих телеграмм, какими осаждали князя Львова с утра до вечера. И безпрерывно звали к телефону. А ещё ж прорывались депутации, не всем откажешь, – а желала выразить каждая всего лишь полную поддержку Временному правительству.
Возникали самые неожиданные проблемы. То собственный князя Львова Земгор начинал выглядеть как лишний, мешающий деятельности министров. И Особых совещаний по сырью, по топливу, по металлам, по перевозкам существовало так уже много, что, находил Коновалов, надо добавить ещё два новых Особых совещания, дабы координировать деятельность прежних. А всё равно: воззвание к рабочим Донецкого бассейна об увеличении работы (и ограничить Пасху тремя днями) должно было издавать правительство, и комиссаров туда посылать – оно же. И металлургия была в тревожном состоянии. И подпирал вопрос о неизбежности государственной нефтяной монополии. И нельзя было до Учредительного Собрания откладывать рабочего законодательства, свободы профсоюзов, права стачек. Тем временем бастовали в некоторых местах казённых железных дорог, сменяли начальников, а подвижной состав не ремонтируется, – и надо было скорее вводить 8-часовой день и увеличивать заработки. Но заработков требовали все – и надо было объявлять Заём Свободы, о чём опять-таки требовалось воззвание правительства. А Киев требовал преподавания на украинском языке. А Мануйлов заговаривал о реформе высшего образования в Империи и ликвидации системы народных училищ. А ещё первее всего надо было отменять национально-вероисповедные ограничения в Империи.
Да помилосердствуйте, господа! В каких головах это всё может поместиться – и в каком числе заседаний быть обсуждено, мирно и без скандалов?
А скандал едва не получился в правительстве по неожиданному поводу: кто поедет в Ставку? Давно намечалась такая поездка: уж Ставка ли была для правительства не самым главным местом во время ведения Великой войны? Для личного знакомства с ходом дел натурально было ехать премьер-министру, военному министру и министру иностранных дел, поскольку там состояли представители союзников. Чтобы решить острейшие проблемы снабжения армии продовольствием – неизбежно было ехать и Шингарёву. В таком составе и решили ехать, – но тут Некрасов стал резко настаивать, что эта поездка не может состояться без него, иначе он не гарантирует работы прифронтовых железных дорог. Чтобы не было скандала – князь ему уступил. Но тут заявил и Керенский, что ему абсолютно необходимо ехать в Ставку для личного знакомства с Алексеевым и всем штатом, для составления общей политической картины, – и уж кому-кому, но Керенскому Львов никак не мог отказать! Но – и не могло же всё правительство в полном составе ехать в Ставку! Так пришлось отказаться от поездки князю Львову самому. Странно будет выглядеть такая поездка без премьер-министра, но и неприлично же никому не остаться в Петрограде.
Сегодня, пока не разъехались, устроили два заседания правительства – ранневечернее и поздневечернее.
Ещё то огорчало князя, что заседаниями правительства иные министры стали манкировать: опаздывали или на самих заседаниях явно дремали, всю страсть приберегая к столкновениям на закрытых заседаниях, ночных. (А и закрытыми заседаниями