может существовать только одно: прекратить её как можно скорей! Нет, не разрушение боевой мощи нашей армии, демократия даже усиляет её, широко демократизуя! – но не надо употреблять опасного, истрёпанного всеми империалистами слова «оборона». Оно в корне противоречит Циммервальду! И это – непосильное требование к освобождённому народу, программа, рассчитанная на разорение страны. Истинная услуга также и союзникам – предложить мир без аннексий, и германское наступление сразу парализуется. А грозя разделом Австрии и изгнанием турок из Европы – мы лишаем германских социал-демократов возможности бороться за мир подобно нам.
Мы, социалисты, отнюдь не предлагаем развала армии – но прекращения войны в организованных формах. И не предлагаем сепаратного мира: если нам придётся разорвать с империалистическими союзниками, а Германия всё равно не пойдёт на мир – так Россия объявит «сепаратную войну»! Да! Да! Так что нет никакой национальной опасности нам сейчас выступить с платформой мира. Иначе у армии нет сознания, что она проливает кровь в защиту свободы.
Мысли толпятся, мыслей так много, и не всегда успеваешь выговорить каждую, особенно если рядом сидят твои товарищи из ИК, и, к сожалению, не вполне единомысленны с тобой, и тоже хотят говорить. И жарко повторяешь эти несомненные доводы про себя – и не всегда точно помнишь, что же именно высказал вслух – вот позавчера, когда Контактную комиссию приглашал к себе Гучков. Кажется, Гиммер сказал так:
– Военный министр рассматривает ситуацию под углом продолжения войны, а мы – под углом скорейшего заключения всеобщего мира. Совет делает всё возможное, чтобы армия сохранила боеспособность, – но он не может принести в жертву интересы революции и демократии! Когда солдаты убедятся, что и правительство наше стремится к миру, а это враг не складывает оружия, – вот тогда армия возродится! И тогда Совет сможет прямо работать над боеспособностью армии. А пока – только широкая демократизация!.. Если армия и разлагается, как вы говорите, то только потому, что недостаточно демократизуют войну – ни администрацию, ни внешнюю политику. – (И, уж раз коснувшись своей больной темы:) – Всё портит министерство иностранных дел: цели войны затемнены. Но, поймите, никакая сила не устоит против мирового рабочего движения данной эпохи!
В этом-то и трагизм России: что мы, рабочий класс и крестьянская беднота, ещё не приготовлены к господству. Преждевременная наша диктатура только возбудила бы сопротивление всех слоев буржуазии – и, ещё при условии незаконченной войны, привела бы к разрухе и крушению революции. Поэтому было бы роковой ошибкой (и этого не понимает Ленин!) немедленно призвать массы к политическому господству. Нет, чтоб довести демократическую революцию до конца, чтоб упрочить за рабоче-крестьянской массой социальные завоевания – Совету остаётся только толкать и толкать буржуазное правительство по пути революции. Толкать – но и, значит… терпеть.
Терпеть правительство – значит терпеть и Милюкова?
А вот это давалось Гиммеру труднее всего. Хотя и понимая пребывающее профессорство Милюкова (хотя и всегда польщённый от личных разговоров с ним), не ощущая в себе над ним интеллектуального превосходства или в силе аргументации (а таких людей немного было в России), лишь пронзительную ясность социалистического сознания в себе, – Гиммер постоянно гвоздился мыслью, что Милюков – это олицетворённый центр русского империализма. И – никогда не верил ни одному его уверенью. И, увы, всегда оказывался прав! То доходили слухи о высказываниях Милюкова в личных беседах, то выныривали, чаще с опозданием, его газетные интервью – и всегда они противоречили тому, с чем Милюков как будто нехотя соглашался или бархатно молчал на Контактной комиссии. То на приёме англо-французских социалистов он разъяснял, что вымученная из него декларация 27 марта – лживая: «Временное правительство сохранило главный смысл и цель войны». То Милюков распоясывался перед журналистами, что «мир без аннексий есть германская формула, которую стараются подсунуть международным социалистам», а надо воевать до ликвидации Европейской Турции, освобождения Армении, присоединения Галиции к Украине, – вот где он выбалтывал то, что истинно думает! Вот где было покушение на революцию и свободу! – Милюков продолжал царскую программу войны, но в ореоле русской революции, которая так высоко стоит в Европе! И революция вынуждена всё ещё терпеть подобного министра! – не только носителя, но, по сути, создателя военной программы самодержавия! Он забывает, что он министр – милостью Совета, и по воле Совета может слететь в любую минуту!
На прошлой неделе Гиммер не выдержал и дал Милюкову на Контактной комиссии острый бой. Вопрос был по видимости мелким (министрам он казался даже ничтожным) – а на самом деле принципиального значения: отказали во въездной визе в Россию Фрицу Платтену. И Гиммер выступил со всей демонстративностью и далеко расширяя вопрос: в защиту всего ленинского проезда через Германию: Ленин – полноправный российский гражданин, которому министерство иностранных дел оказалось безсильно предоставить возможность вернуться на родину, оно и несёт вину! А Платтен оказал услугу не германскому штабу, но лично Ленину. А если Ленин – преступник, то почему он не арестован на границе и сейчас находится на свободе? (Гиммер всё больше восхищался Лениным, и хотелось бы быть в верном союзе с ним. Эмбрионы большевизма неопасны, они могут даже стать гарантией победоносного окончания революции.) Министры, даже Некрасов, изумлялись и отмахивались, а советские молчали, опустив глаза, не хватало у нас социалистической последовательности. И на Контактной Гиммеру пришлось смириться. Но в перерыве подошёл в вестибюле к Милюкову и пригрозил: «Завтра на Исполнительном Комитете сделаю доклад о нашем сегодняшнем заседании. Ваш отказ пропустить Платтена буду трактовать единственно возможным способом: что это нарушение принципа политической свободы в России. Это – прецедент огромного принципиального значения. Не сомневаюсь, что ИК будет остро реагировать». А Милюков с деланой невозмутимостью ещё притворился непонимающим: какое ж это нарушение свободы, когда мы живём в условиях войны – и не пускаем подозрительного иностранца?
Нет, с этой империалистической скалой договориться невозможно, её неизбежно взрывать.
Пригрозил – а на самом деле ещё не было случая, чтобы доклад Контактной комиссии выслушивали на Исполкоме: всегда и без того вопросов много, да и сами члены Контактной не любили рассказывать, сохраняя привилегию тайны за собой.
И к самому Исполкому Гиммер стал охладевать с тех пор, как уже не состоял в его ядре, делающем политику, там взяло верх оппортунистическое крыло, а интернационалистов подавили. В оппозиции уже нельзя быть таким продуктивным. Лучше перекинуться в работу агитации среди масс. Вся душа переметнулась в свою новую газету, и вечера до поздней ночи он предпочтительней проводил теперь там. Ещё, как в виде насмешки, на той неделе Гиммера избрали в аграрный отдел ИК… – навязалось ему это противное земледелие, потому что за свои экономические статьи он считался крупным аграрником. Последнее, что Гиммер сделал для ИК, – неделю назад, вместе с Богдановым и Венгеровым разубеждали тёмных волынцев, рассеивали ложные слухи о Ленине: какие-то мерзавцы из них намеревались идти и арестовывать Ленина!
Нет, теперь главное – газета! Открыл её Гиммер благодаря имени Максима Горького (деньги его, и кто жертвовал через него) – и сразу принял усилия, чтоб она стала перволинейной, и одновременно – боевой орган рабочего класса, и строго интернационалистская. Само название изобразили такими затейливыми буквами, как ни в одной газете, глаз не оторвёшь: «Новая жизнь» – какие семь круглых хвостов у «ж», «з» и мягкого знака, и во втором «н» перепонка сделана как удар боковой молнии, как знак искровиков. Конечно, не статьи Горького украсят её, тот будет мямлить свою сентиментальщину в каждом номере (между нами говоря, он не на буревестника вытягивает, а на пингвина), – но, во-первых, сам Гиммер будет успевать в каждый номер писать и за подписью, и без подписи, и «от нашего корреспондента». А вот уже, страстным убеждением и разворотом перспектив, переманил он и почти всю редакцию «Известий» – уже и Гольденберг, и Циперович, да и сам Стеклов, уходя из безнадёжного невыразительного известинского месива, – тоже примкнули. Будут сотрудничать конечно и Лурье, и Урицкий – но и из литературного мира обещают Алексей Толстой, Пришвин, Гнедич, Брик – имена! Ах, это будет блистательная плеяда! (Гиммер – не политическая вобла, он понимает, что значит Литература.) А в комитете по воинским отсрочкам состоялось очень благоприятное решение о льготах для газетных сотрудников: раньше льгота была только для газет, выходивших до войны (чтоб не создавали новые для прятки); а теперь любая нововозникшая газета имеет льготу, если тираж больше 30 тысяч. И это позволило набрать отличный технический штат. По иронии судьбы, печататься будет в самой реакционной типографии, «Нового времени», зато набор – на Петербургской стороне, близ квартиры Гиммера, можно легко дойти и глубокой ночью.
И первый номер газеты (отчасти совпало, отчасти подогнали) – вышел вчера, в день первомайского праздника, 18 апреля, и размахнулись, для рекламы, для шума, первый номер – 100-тысячный тираж. Сморился Гиммер в ту ночь – и вчера утром на праздник, устроенный под его же руководством, сперва вообще не пошёл. А потом спохватился: ездить по улицам и смотреть, читают ли его газету.
Божественная поэма! Незабвенная симфония! Такое сплетение эмоций, наверно, никогда не повторится, даже и о газете забыл. Нето ты растворился во всём этом и перестал существовать. Нето ты покорил это всё и разъезжаешь как победитель по собственным владениям. Был – в безмысленном упоении. «Третий Интернационал» на Мариинском дворце! – такого Петербурга ещё не описывала русская литература! Организовать такое – нельзя, это – выше всякой организации! – одухотворённое участие сотен тысяч. И такова была общая атмосфера, что в ней лозунг «война до победного конца» выглядел черносотенным.
А сегодня – ясно, что газеты не вышли, но надо готовить ещё ударный 2-й номер на завтра. И сегодня Гиммер вообще не пошёл в Исполком, а исключительно выпускал свой номер, начиная с решительной передовицы о дальнейших шагах в пользу мира. День и вечер просидел в редакции на Невском, а на ночь собирался в типографию на Петербургскую сторону, но ещё досасывал из грызенной ручки какую-нибудь добавочную заметку – как вдруг…? Как вдруг – позже ли других редакций, пренебрегая «Новой жизнью», или и другим в это время? – принесли для завтрашнего печатания правительственную ноту союзникам. Спокойный Базаров распечатал, прочёл – и даже руки у него затряслись. А Гиммер – Гиммер взвился! завертелся! заподскакивал! Ах, какая подлость! Ах, какое низкое коварство! Верно он всегда предчувствовал от Милюкова подвох!
Это была та самая нота, которую из Милюкова выдавливали уже две недели – и прениями на