стать осведомителем! Ещё эту демонстративную бороду носит, мерзавец! Сбрить!
Спеша медленно, делая ножками в мальчиковых ботинках осторожные шажки, крупноголовый Шикин направился к комнате 21.
Была, впрочем, управа и на Рубина: на днях он подал очередное прошение в Верховный Суд о пересмотре дела. От Шикина зависело – сопроводить прошение похвальной характеристикой или густо-отрицательной (как прошлые разы).
Дверь № 21 была сплошная, без стеклянных шибок. Майор толкнул, она оказалась запертой. Он постучал. Не было слышно шагов, но дверь вдруг приоткрылась. В её растворе стоял Смолосидов с недобрым чёрным чубом. Видя Шикина, он не пошевельнулся и не раскрыл дверь шире.
– Здравствуйте, – неопределённо сказал Шикин, не привыкший к такому приёму. Смолосидов был ещё более оперчекист, чем сам Шикин.
Чёрный Смолосидов с чуть отведенными кривыми руками стоял пригнувшись, как боксёр. И молчал.
– Я… Мне… – растерялся Шикин. – Пустите, мне нужно познакомиться с вашей группой.
Смолосидов отступил на полшага и, продолжая загораживать собою комнату, поманил Шикина. Шикин втиснулся в узкий раствор двери и оглянулся вслед пальцу Смолосидова. На второй половинке двери изнутри была приколота бумажка:
«СПИСОК ЛИЦ, ДОПУЩЕННЫХ в КОМНАТУ 21
1. Зам. министра МГБ – Селивановский
2. Нач. Отдела – генерал-майор Бульбанюк
3. Нач. Отдела – генерал-майор Осколупов
4. Нач. группы – инженер-майор Ройтман
5. Лейтенант Смолосидов
6. Заключённый Рубин
Утвердил
министр Госбезопасности
Абакумов».
Шикин в благоговейном трепете отступил в коридор.
– Мне бы… Рубина вызвать… – шёпотом сказал он.
– Нельзя! – также шёпотом отклонил Смолосидов. И запер дверь.
77. Решение принимается
Утром на свежем воздухе, коля дрова, Сологдин проверял в себе ночное решение. Бывает, что мысли, безусловные ночью в полусне, оказываются несостоятельными при свете утра.
Он не запомнил ни одного полена, ни одного удара – он думал.
Но недоспоренный спор мешал ему размышлять с ясностью. Всё новые и новые хлёсткие доводы, вчера не высказанные Льву, сейчас с опозданием приходили в голову.
Главная же осталась досада и горечь от вчерашнего нелепого поворота спора, что Рубин как бы получал право быть судьёю в поступках Сологдина – именно в том решении, которое сегодня предстояло принять. Можно было вычеркнуть Лёвку Рубина из скрижали друзей, но нельзя было вычеркнуть брошенный вызов. Он оставался и язвил. Он отнимал у Сологдина право на его изобретение.
А вообще, спор был очень полезен, как всякая борьба. Похвала – это выпускной клапан, она сбрасывает наше внутреннее давление и потому всегда нам вредна. Напротив, брань, даже самая несправедливая, – это всё топка нашему котлу, это очень нужно.
Конечно, всему цветущему хочется жить. Дмитрий Сологдин, с незаурядными способностями ума и тела, имел право на свою жатву, на свой отстой молочных благ.
Но он сам вчера сказал: к высокой цели ведут только высокие средства.
Тюремное объявление за чаем Сологдин принял со светящейся усмешкой. Вот ещё одно доказательство его предвидения. Он сам прервал переписку вовремя, и жена не будет метаться в неизвестности.
А вообще, крепчание тюремного режима лишний раз предупреждало, что вся обстановка будет суроветь и выхода из тюрьмы в виде так называемого «конца срока» – не будет.
Только если кто получит досрочку.
Или изобретение и досрочка, или – не жить никогда.
В девять часов Сологдин одним из первых прошёл в толпе арестантов на лестницу и поднялся в конструкторское бюро бравый, налитый молодостью, с завивом белокурой бородки («вот идёт граф Сологдин»).
Его победно сверкающие глаза встретили втягивающий взгляд Ларисы.
Как она рвалась к нему всю ночь! Как она радовалась сейчас иметь право сидеть возле и любоваться им! Может быть, переброситься записочкой.
Но не таков был момент. Сологдин скрыл глаза в любезном поклоне и тут же дал Еминой работу: надо сходить в мехмастерские и уточнить, сколько уже выточено крепёжных болтиков по заказу 114. При этом он очень просил её поспешить.
Лариса в тревоге и недоумении смотрела на него. Ушла.
Серое утро давало так мало света, что горели верхние лампы и зажигались у кульманов.
Сологдин отколол со своего кульмана покрывающий грязный лист – и ему открылся главный узел шифратора.
Два года жизни ушло у него на эту работу. Два года строгого распорядка ума. Два года лучших утренних часов – потому что среди дня человек не создаёт великого.
А выходит – всё ни к чему?
Вот обнажающая плоскость: можно ли любить столь дурную страну? Этот обезбожевший народ, наделавший столько преступлений, и безо всякого раскаяния, – этот народ рабов достоин ли жертв, светлых голов, анонимно ложащихся под топор? Ещё сто и ещё двести лет этот народ будет доволен своим корытом – для кого же жертвовать факелом мысли?
Не важней ли сохранить факел? Позже нанесёшь удар сильней.
Он стоял и впитывал своё творение.
У него осталось несколько часов или минут, чтобы безошибочно решить задачу всей жизни.
Он открепил главный лист. Лист издал полоскающий звук, как парус фрегата.
Одна из чертёжниц, как заведено было у них по понедельникам, обходила конструкторов и спрашивала старые ненужные листы на уничтожение. Листы не полагалось рвать и бросать в урны, а составлялся акт, и они сжигались во дворе.
(Вообще, это было упущение майора Шикина: так доверять огню. Отчего они не создали наряду с конструкторским бюро ещё оперконструкторского, которое сидело и разбирало бы все чертежи, уничтожаемые первым бюро?)
Сологдин взял жирный, мягкий карандаш, несколько раз небрежно перечеркнул свой узел и напачкал по нему.
Потом отколол, надорвал его с одной стороны, положил на него покрывающий грязный, подсунул снизу ещё один ненужный, всё вместе скрутил и протянул чертёжнице:
– Три листа, пожалуйста.
Потом он сидел, открыв для чернухи справочник, и поглядывал, что делается с его листом дальше. Сологдин следил, не подойдёт ли кто-нибудь из конструкторов просмотреть листы.
Но тут объявили совещание. Все стягивались и садились.
Подполковник, начальник бюро, не поднимаясь со стула и не очень напирая, стал говорить о выполнении планов, о новых планах и о встречных социалистических обязательствах. Он вставил в план, но сам не верил, что к концу будущего года удастся дать технический проект абсолютного шифратора, – и теперь обговаривал это всё так, чтоб оставить своим конструкторам запасные лазейки к отступлению.
Сологдин сидел в заднем ряду и ясным взглядом смотрел мимо голов в стену. Кожа лица его была гладка, свежа, нельзя было предположить, чтоб он сейчас о чём-то думал или был озабочен, а скорее пользовался совещанием как случаем передохнуть.
Но, напротив, – он напряжённейше думал. Как в оптических устройствах кружатся многогранники зеркал, попеременно разными гранями принимая и отражая лучи, так и в нём, на осях непересекающихся и непараллельных, кружились и сыпали брызгами мысли.
И вдруг самое простое, простое из простых, влетело камешком подозрение: да не следят ли за ним с позавчерашнего дня, с тех пор как Антон повидал этот лист? Девушки только за дверь вынесут – и там у них сейчас же отнимут его шифратор.
Он стал вертеться как подколотый. Он еле дождался конца совещания – и быстро подошёл к чертёжницам. Они уже писали акт.
– Я один лист по ошибке вам дал… Простите… Вот этот. Вот этот.
Он понёс его к себе. Ничкой кверху положил на стол. Огляделся. Ларисы не было, никто не видел. Большими ножницами он быстро неровно разрезал лист пополам, ещё пополам, и каждую четвертушку на четыре части.
Вот так будет верней. Ещё одно упущение майора Шикина: не заставил он чертить чертежи в пронумерованных, просургученных книгах!
Отвернувшись от комнаты в угол, все шестнадцать листиков пачкой Сологдин заложил себе за пазуху, под мешковатый комбинезон.
А коробку спичек он всегда держал в столе – для мелких сожжений.
Озабоченным шагом он вышел из конструкторского. Из главного коридора свернул в боковой, к уборной.
В переднем помещении зэк Тюнюкин, хорошо известный стукач, мыл руки под краном. В заднем помещении кроме писсуаров шли подряд четыре отгороженные кабины. Первая была заперта (Сологдин проверил, потянув дверь), две средние полуоткрыты, и значит, пусты, четвёртая опять закрыта, но поддалась его руке. На ней была хорошая задвижка. Сологдин вступил туда, запер и замер.
Он вынул из-за пазухи два листа, достал спички «Победа» – и ждал. Не зажигал, боясь, что пламя можно будет увидеть через озарение на потолке, что запах гари быстро разойдётся по уборной.
Кто-то пришёл ещё. Потом ушёл и он, и тот, из первой кабины. Сологдин чиркнул. Сера вспыхнула и отлетела на грудь. Со второй спички сера не сорвалась, но огонёк её безсилен был объять скрученное коричневатое тело спички. Полыхав, он погас с обиженной струйкой дыма.
Сологдин про себя выругался ходовым лагерным ругательством. Невоспламеняемые, несгораемые спички! – в какой стране есть подобные? Ведь таких и нарочно не сделаешь! «Победа»! Как они вообще одержали победу?
Третья спичка при нажатии сломалась. Четвёртую он ещё из коробки достал сломанную. На пятой с трёх сторон головка была без серы.
В бешенстве Сологдин выковырнул сразу несколько спичек и чиркнул их сплоткой. Зажглись. Он подставил бумагу. Ватман загорался нехотя. Сологдин нагнул его огнём вниз. Разгоревшись, огонь стал жечь пальцы. Сологдин осторожно поставил горящие листы стоймя в унитаз, у края воды. Вынул ещё пачку и стал подпаливать от первых, поправляя, чтобы первые сгорели до конца. Чёрный пепел их съёжился и корабликом поплыл по воде.
Разгорелась вторая пачка. Опустив её, Сологдин клал на неё сверху ещё и ещё листы. Новая бумага придавила пламя, и потянулся кверху едкий дым тления.
Тут вошёл кто-то и заперся в кабине через одну от Сологдина. А дым шёл! Это мог быть и друг. Мог быть и враг.
Может быть, дым туда совсем не попадал. А может быть, тот человек уже заметил запах гари и сейчас поднимет тревогу.
В горле дрогнул кашель, но Сологдин сумел удержать.
И вдруг вся бумага вспыхнула и жёлтым столбом света ударила в потолок. Пламя яро горело, суша стенки унитаза, и можно было опасаться, что он расколется от огня.
Оставалось ещё два листика, но Сологдин не подкладывал. Догорело. Он с грохотом спустил воду. Она смяла и унесла весь ворох чёрного пепла.
И неподвижно ждал.
Пришли ещё двое за пустым делом, разговаривая:
– Он только и смотрит, как на чужом… в рай ехать.
– А ты проверяй на осциллографе – и бабец кооперации!
Ушли. Но сразу пришёл кто-то и заперся.
Сологдин стоял, унизительно затаясь. Вдруг сообразил посмотреть – что́ на оставшихся листах. Один был угловой и захватывал чертёж только краешком. Оторвав деловое, Сологдин выбросил остальное в корзину. Второй же листик захватывал самое сердце узла. Сологдин стал очень терпеливо изрывать его на мельчайшие кусочки, еле удерживаемые в ногтях.
Спустил воду – и в её рёве порывисто вышел в коридор.
Никто не заметил его.
В большом коридоре он пошёл медленно. И тут подумал: сжигаешь фрегат надежды, а боишься – только чтоб не лопнул унитаз да не заметили гари.
Он вернулся в