июнь 1947 г., – в Загорске (Сергиевом Посаде). Наконец почти три года, с 9 июля 1947 по 19 мая 1950 г., – на северной окраине Москвы, в Марфинской шарашке.
По документам – это спецтюрьма № 16 МВД, преобразованная в 1948 г. в спецтюрьму № 1 МГБ. «Пребывание на шарашке, – говорит писатель в интервью Даниэлю Рондо для парижской газеты «Либерасьон» 1 ноября 1983 г., – дало “Круг первый”»[4].
Роман задуман ещё в Марфине. Начат в сентябре 1955 г. в ауле Кок-Терек (на юге Казахстана), куда на переходе от зимы к весне 1953 г., по истечении лагерного срока, А. С. был сослан «навечно», так как обвинялся не только в антисоветской агитации (58–10), но и в попытке создания антисоветской организации (58–11). «Когда сам пережил и видел – задача бывает не в том, чтобы увидеть, угадать, а в том, чтобы отбиться от лишнего материала, – делился автор со студентами-славистами в Цюрихском университете 20 февраля 1975 г. – Вот когда я писал “Круг первый”, так задача была только… ну как будто лезут со всех сторон ко мне все эти факты, лица, случаи, реплики, кто что говорит, все наши, кто со мной на шарашке сидел, только отбиваешься: этого не надо, не надо, не надо, не влезает уже в главу, – такое обилие материала»[5]. Работа над романом продолжена в деревне Мильцево Владимирской области, где А. С. жил после того, как ссылку сняли со всей 58-й статьи, с конца августа 1956 по 12 июня 1957 г., преподавая математику в средней школе в соседнем посёлке Мезиновском.
29 мая 1957 г. А. С. пишет в Кок-Терек друзьям по ссылке супругам Николаю Ивановичу и Елене Александровне Зубовым, из предосторожности подставляя вместо «Круга» – «Данте», а вместо «писать» и «переписать» – «читать» и «перечитать»:
«Недавно кончил читать Данте первый раз, но надо обязательно перечитать ещё и ещё для полной ясности. Это то, знаете, произведение, которое по принципу наибольшей плотности, выросло из небольшого в большое»[6].
Таким образом, над первой редакцией романа А. С. работал менее двух лет – с осени 1955 по весну 1957 г. Вторая и третья редакции создавались уже в Рязани, где автор, уехав из Мильцева, поселился 27 июня 1957 г. Третью редакцию, которую писатель считал тогда окончательной, он датировал 1958 годом, хотя возвращался к ней и в 1959-м, а перепечатал на машинке, как обычно, с обеих сторон, без полей и почти без пробелов, в январе – апреле 1962 г. Рукописи всех трёх редакций были сожжены из конспиративных соображений. В третьей редакции, как и в итоговой, седьмой по авторскому счёту, было 96 глав и стержень сюжета тот же – попытка предотвратить передачу советскому агенту американских атомных разработок.
Рабочее название романа – «Шарашка». Титульное заглавие поначалу было пространнее – «В первом круге ада». И оно, и окончательное название отсылают к «Божественной Комедии» Данте Алигьери.
Дмитрий Михайлович Панин, послуживший прообразом Дмитрия Александровича Сологдина, свидетельствовал, что «почти все персонажи романа Солженицына “В круге первом” имеют своих прототипов», а «Нержин, Рубин, Кондрашёв, Прянчиков, Спиридон списаны как бы с натуры»[7].
Из обитателей Марфинской шарашки первым навестил А. С. в Рязани (28–31 июля 1957 г.) инженер-электрик Николай Андреевич Семёнов (прототип Андрея Андреевича Потапова), работавший теперь на строительстве Куйбышевской ГЭС. Ему посвящено стихотворение А. С. «Воспоминание о Бутырской тюрьме» (1946)[8]. В камере Бутырской тюрьмы они вдвоём нафантазировали новеллу «Улыбка Будды», и А. С. дал прочитать соавтору устной версии одноимённую главу «Круга». Затем приехал Панин. С ним А. С. советовался относительно споров Сологдина со Львом Григорьевичем Рубиным, который наделён в романе чертами филолога-германиста Льва Зиновьевича Копелева. Сам Копелев, побывавший в Рязани с лекциями о Шиллере, записал в дневнике 17 января 1958 г.: «На вокзале встречал С<олженицын>. Всё ещё худой и словно бледнее. Долгополое пальто, как шинель. Решили: буду ночевать у него, читать. <…> Ночью, утром, днём читал “Шарашку”»[9].
Так как «Круг» «имел настолько взрывчатое содержание», что «его совершенно невозможно было даже пустить в Самиздат», «тем более предложить Твардовскому и “Новому миру”»[10], где с ноября 1962 по июль 1963 г. уже были опубликованы рассказы «Один день Ивана Денисовича», «Случай на станции Кречетовка», «Матрёнин двор» и «Для пользы дела», А. С. попытался напечатать в журнале небольшой фрагмент романа: «…осенью 63-го года я выбрал четыре главы из “Круга” (это главы «Изменяй мне», «Красиво сказать – в тайгу», «Свидание» и «Ещё одно», объединённые женской темой. – В. Р.) и предложил их “Новому миру” для пробы, под видом “Отрывка”»[11]. Но от публикации сплотки из четырёх глав редакция воздержалась. Автору главный редактор «Нового мира» А. Т. Твардовский написал: «…я сразу же увидел, что печатать их, имея продолжение этого потрясающего рассказа, оборванного вдруг на полуслове, лишь в далёкой перспективе, просто невозможно, нерасчёт, порча дела. <…> Ради бога, не сводите всё дело к одной “женской теме” известного содержания, как бы это Вас ни соблазняло или ни обязывало изнутри или извне. Первое дело, что роман – это многоголосье. А главное, сообщу Вам по секрету, в объёме “женской темы” эти годы под силу многим, кому и не под силу то, что Вам по плечу»[12].
Тогда за зиму 1963–1964 гг. А. С. подготовил «облегчённый для редакции и для публики»[13] вариант романа (четвёртая редакция), в частности сократив количество глав с 96 до 87. На пресс-конференции в Париже 10 апреля 1975 г. автор рассказывал: «Так и лежал у меня роман, и вот я увидел, что часть глав можно было бы предложить, а часть – невозможно. Тогда я должен был разбить готовое здание на кирпичи и начать перебирать по кирпичам, как бы снова сложить другой роман. Для этого я должен был сменить основной сюжет. В основе моего романа лежит совершенно истинное и притом, я бы сказал, довольно-таки историческое происшествие. Но я не мог его дать. Мне нужно было его чем-нибудь заменить. И я открыто заменил его расхожим советским сюжетом того времени, 1949 года, времени действия романа. Как раз в 49-м году у нас, в Советском Союзе, шёл фильм, серьёзно обвинявший в измене родине врача, который дал французским врачам лекарство от рака. Шёл фильм, и все смотрели, серьёзно кивали головами. И так я подставил в замену своего истинного сюжета этот открытый сюжет, всем известный. Но из-за этого изменилась разработка многих действующих лиц, многие сцены, так что изменился и сам сюжет»[14].
Упомянутый фильм – это «Суд чести» (1949) А. М. Роома по сценарию, который драматург А. П. Штейн сделал из своей пьесы «Закон чести» (1948). Та же коллизия – в пьесе К. М. Симонова «Чужая тень» (1948–1949).
Для чтения «Круга-87» А. С. пригласил к себе в Рязань А. Т. Твардовского, и тот приехал 2 мая 1964 г. О своём итоговом впечатлении от романа он рассказал автору 4 мая на прогулке по рязанскому кремлю.
«Твардовский хвалил роман с разных сторон и в усиленных выражениях, – записал А. С. – Там были суждения художника, очень лестные мне. “Энергия изложения от Достоевского… Крепкая композиция, настоящий роман… Великий роман… Нет лишних страниц и даже строк… Хороша ирония в автопортрете, при самолюбовании себя написать нельзя… Вы опираетесь только на самых главных (то есть классиков), да и то за них не цепляетесь, а своим путём… Такой роман – целый мир, 40–70 человек, целиком уходишь в их жизнь, и что за люди!..” Хвалил краткие, без размазанности, описания природы и погоды. Но были и суждения официального редактора тоже: “Внутренний оптимизм… Отстаивает нравственные устои”, и главное: “Написан с партийных позиций (!)…ведь в нём не осуждается Октябрьская революция… А в положении арестанта к этому можно было прийти”.
<…> Это совмещение моего романа и “партийных позиций” было искренним, внутренним, единственно-возможным путём, без чего он, поэт, но и коммунист, не мог бы поставить себе цель – напечатать роман. А он такую цель поставил – и объявил мне об этом.
Правда, он попросил некоторых изменений, но очень небольших, главным образом со Сталиным: убрать главу “Этюд о великой жизни” (где я излагал и старался психологически и внешними фактами доказать версию, что Сталин сотрудничал с царской охранкой); и не делать такими уверенно-точными детали быта монарха, в которых я уверен быть не мог. (А я считал: пусть пожнёт Сталин посев своей секретности. Он тайно жил – теперь каждый имеет право писать о нём всё по своему представлению. В этом право и в этом задача художника: дать свою картину, заразить читателей.) <…>
А Спиридон показался ему слишком коварен, хитёр, нарисован “несколько с горожанскими представлениями”. Сперва я удивился: неужели я его не добротно описал? Но понял: о мужике так много плохого сказано с 20-х годов, что Твардовскому больно уже тогда, когда говорится не одно сплошь хорошее. Это уже – отзывно, идеализация нехотя. <…>
Через две недели привёз я Твардовскому роман с переделками. Как и все мои пещерные машинописи, эта была напечатана обоесторонне, без интервалов и с малыми полями. Ещё предстояло её всю перепечатывать, прежде чем что-то делать»[15].
О поездке к Солженицыну и чтении романа «В круге первом» Твардовский говорил со своим соредактором В. Я. Лакшиным, который в тот же день, 18 мая 1964 г., записал:
«Рассказывал, как ездил в Рязань, прожил там два дня. Солженицын не дал ему поселиться в гостинице, забрал к себе и кормил обедом дома. Твардовский сидел и читал рукопись нового его романа, “только очки менял, когда глаза уставали”. Читал безотрывно и, по уговору, ничего не говорил до конца чтения. Лишь изредка в его комнатку молча заходил Солженицын за молотком или ещё каким-то инструментом (он что-то мастерил в саду). Впечатление А. Т.: это “колоссаль”, настоящий роман, какого не ждал прочесть, замечательная книга. О недостатках не стал говорить – “сами увидите”».
«Ему не терпится, чтобы я прочёл роман Солженицына, иначе не с кем говорить, не с кем делиться, – занесено в дневник 21 мая 1964 г. – Я получил рукопись только вчера, но уже утром он заходил ко мне в кабинет и спрашивал нетерпеливо: “Ну что, начали?”»[16]
По ходу чтения Лакшин замечает: «Роман Солженицына я начал читать. Интересно, забирает, хотя, по первому впечатлению, жиже, чем “Иван Денисович”. Должно быть, впрочем, это оттого, что жанр иной – роман, как говорили в старину, “долгого дыхания”». «Читаю роман Солженицына. Нравится, но не всё. Главы о Сталине несколько фельетонны». «Солженицына читаю понемногу – чем дальше,