выхожу на улицу. У балкона Толстой и плачущая женщина. Мельком долетают до меня фразы: — Так забрали, говоришь?.. — Забрали, батюшка, забрали… — и всхлипывает. — Ну ладно, ладно, я дам тебе там немного. И, заметив, что я хочу вернуться назад, обращается ко мне: — Идите, идите, пожалуйста. Вот с Софьей Андреевной познакомьтесь… Графиня здесь… Боже, до чего знакомы все здешние лица… И Софью Андреевну уже будто десятки лет знаешь… Разговор с ней завязывается оживленный — много общих московских знакомых оказывается, а Толстой садится к столу и завтракает… Изредка обращается ко мне: — Вот еще хочу вам сказать: немцы тоже ввели у себя упрощение… Уничтожили «h» и «а» перед «t»; и гораздо стало труднее читать: нельзя привыкнуть, нельзя… Графиня так любезно спрашивает: — Что же, вы побудете у нас? Спросили его обо всем? — Нет, я должен сейчас уехать в Тулу… — Уже? Стоило приезжать из Петербурга в Ясную Поляну на два часа. Как тут у нас хорошо… Слышишь, Лев Николаевич, он уже хочет уезжать!.. — Да, да, — серьезно произносит Толстой, — ему нужно, он должен телеграфировать в газету… — Ну, вот, — говорит графиня, — теперь вы хоронили Чехова, говорили с Толстым; материала масса… Смотришь на них — на ласковую графиню, на Льва Николаевича, серьезно кушающего свои бобы, и хорошее, радостное чувство наполняет душу: какие они простые, какие славные… Какая милая, настоящая семья… А при новом взгляде на Толстого нелепая, но упорная мысль приходит в голову: «А все-таки это не он, не тот, который здесь, передо мною, писал «Войну и мир» и «Анну Каренину».
Комментарии
А. Зенгер. У Толстого. — Русь, 1904, 15 (28) июля, No 212. Алексей Владимирович Зенгер (1873-?), журналист, сотрудник «Руси» и сатирических журналов начала века. Газета «Русь» высылалась редакцией Толстому.
1* Похороны Чехова, умершего 2 (15) июля 1904 г. на немецком курорте Баденвейлер, состоялись в Москве 9 (22) июля. Процессия проследовала от Николаевского вокзала через весь город до кладбища Новодевичьего монастыря. Гроб несли на руках. 2* В мае 1904 г. созданная Академией наук комиссия по вопросам реформы орфографии во главе с академиком ф. ф. Фортунатовым опубликовала проект упрощения русского правописания, согласно которому, в частности, изымались из алфавита буквы ь и ъ. 3* Речь идет о поэме Горького «Человек» (1904).
«Русские ведомости». Немецкий журналист в Ясной Поляне
Зимой Россию посетил журналист Гуго Ганц, сотрудничающий в австрийских и германских газетах. Как полагается теперь всякому культурному иностранцу, приезжающему в Россию, он посетил и Л. Н. Толстого. То, что он рассказывает с дороге, об яснополянском доме Толстого, о деревне, рассказывалось много раз и русским читателям очень хорошо известно, но беседы с великим писателем всегда дают возможность узнать его мнение по некоторым интересным вопросам, и потому отчеты о них представляют глубокий интерес. Мы познакомим читателя с некоторыми моментами этих бесед. — В настоящее время, — говорил, по словам Г. Ганца, Толстой, — я всецело нахожусь под влиянием двух немцев. Я читаю Канта и Лихтенберга (*1*) и очарован ясностью и привлекательностью их изложения, а у Лихтенберга — также остроумием. Я не понимаю, почему нынешние немцы забросили обоих этих писателей и увлекаются таким кокетливым фельетонистом, как Ницше. Ведь Ницше совсем не философ и вовсе даже не стремится искать и высказывать истину… Шопенгауэра я считаю и стилистом более крупным. Даже если признать у Ницше яркий стилистический блеск, то и это — не более как сноровка фельетониста, которая не дает ему места рядом с великими мыслителями и учителями человечества. Когда собеседник, говоря о Готфриде Келлере (*2*), которого Толстой не знал, случайно упомянул имя Гете, Толстой заметил: — Вы говорите, что Келлер в значительной степени идет от Гете. Ну тогда еще вопрос, буду ли я от него в восторге, ибо я не могу сказать, чтобы особенно любил вашего Гете. И на восклицание совершенно ошеломленного немца он продолжал: — У Гете есть вещи, перед которыми я безусловно преклоняюсь, которые принадлежат к лучшему, что когда-либо было написано. К этим вещам принадлежит «Герман и Доротея», но, например, лирические стихотворения Гейне производили на меня более сильное впечатление, чем стихотворения Гете. — Одно замечание, граф. В таком случае ваше знание немецкого языка недостаточно, чтобы подметить существенную разницу: Гейне — виртуоз, который играет формой, в то время как у Гете каждое слово дышит внутренним чувством и вызвано внутреннею необходимостью. — Про нашего Пушкина тоже говорили, что его величие может познать лишь тот, кто очень хорошо сжился с духом языка. Я думаю, что это все-таки не вполне так. Конечно, перевод — не более как изнанка ковра, но мне кажется, что великие произведения сохраняют и в переводе свои достоинства: язык не может быть решающим в вопросе о ценности поэтического произведения. У Гете меня шокирует именно тот элемент игры, который вы приписываете Гейне. Гете, как и Шекспир, занимается только эстетической игрой, творит только для удовольствия, не кровью сердца… Любовь к человечеству я в гораздо большей степени нахожу у Шиллера и как раз это делает его более близким мне, чем Гете и Шекспир. Шиллер был весь полон священным стремлением к той цели, для которой он писал. У него не было холодного честолюбия артиста, который хочет только получше справиться с сюжетом. Он требует, чтобы ему сочувствовали и сострадали. Я предъявляю к великому художнику три требования: технической законченности, значительности темы и проникновения сюжетом. Из них последнему я придаю наибольшее значение. Можно быть великим писателем, если даже отсутствуют техническая законченность и владение предметом. У Достоевского, например, не было ни того, ни другого. Но нельзя сделаться великим писателем, если не писать кровью сердца… Я сам слишком слабо или слишком плохо был воспитан и не всегда могу заставить себя выдерживать этот критерий. Так, я не могу противостоять очарованию шопеновской музыки, хотя осуждаю ее, как искусство исключительно аристократическое, доступное пониманию немногих… Я часто смеюсь, но часто и раздражаюсь, когда меня упрекают в том, что мои учения ненаучны. Я утверждаю, напротив, что ненаучны позитивизм и материализм. Если я ищу учения, по которому я могу жить, то только то логично, последовательно и научно, которое от первых посылок до последних заключений не содержит в себе противоречий. Скептицизм же приходит к полному отрицанию смысла жизни. Но и скептик хочет жить, иначе ему нужно было бы убить себя. А из того факта, что он остается жить, вытекает, что вся его философия для него — не более как игра ума, не имеющая значения для его жизни, — иначе говоря, она для него не истинна. А я ищу посылок, исходя из которых я не только мог бы жить, но мог бы жить спокойно и весело. Эта посылка — Бог и долг самосовершенствования. С нею я остаюсь последовательным до конца и чувствую, что я прав не только диалектически, но и в отношении практической жизни. Вернувшись от общих соображений к литературе. Толстой заговорил о Шекспире, о котором он готовит теперь большую работу отрицательного характера (*3*). — Если бы еще были способны без предубеждения приступить к чтению Шекспира, очень скоро нашли бы совершенно необоснованным благоговейное отношение к нему. Он груб, безнравствен, льстит сильным, презирает малых, клевещет на народ, бесвкусен в своих шутках, не прав в своих симпатиях, лишен благородства, опьянен успехом у современников, хотя его одобряли только несколько аристократов. И его художественный талант ценят слишком высоко, ибо лучшее он взял у предшественников и в источниках. Но люди слепы. Они под гнетом векового массового внушения. Прямо невероятно, какие представления можно пробудить в головах людей, если постоянно говорить с одинаковой точки зрения об одном и том же.
Комментарии
Немецкий журналист в Ясной Поляне. — Русские ведомости, 1904, 13 августа, No 224. Гуго Ганц — редактор венской газеты «Zeit». Был у Толстого с женой в январе 1904 г. Им опубликована книга: Ganz H. «The Land of Riddles» (Russia of to day) (N. J. and London, 1904), три главы которой посвящены Толстому.
1* Георг Кристоф Лихтенберг (1742-1799), немецкий писатель и философ, некоторые афоризмы которого включены Толстым в «Круг чтения». 2* Готфрид Келлер (1819-1890), швейцарский писатель, писавший на немецком языке. Наиболее известен его воспитательный роман «Зеленый Генрих» (1879-1880). 3* Статья «О Шекспире и о драме», над которой Толстой работал в конце 1903-го и начале 1904 г., была впервые опубликована в газете «Русское слово» (1906, — 12, 14-18, 23 ноября, No 277-282 и 285).
1905
«Русь» С. Отзыв Л. Н. Толстого
Лев Николаевич Толстой, осведомленный об ужасных событиях, происходивших в Петербурге 9 января (*1*), глубоко ими взволнован и потрясен. Рассуждая о причинах и следствиях этих печальнейших явлений русской общественной жизни, нормальное течение которой за последнее время нарушено и переживает сейчас ужасные потрясения. Лев Николаевич не сочувствует обеим сторонам, столкновения между которыми, постепенно обостряясь, дошли до ужасов событий 9 января. Стороне слабейшей не сочувствует он на том основании, что средства, которыми она борется, — по его суждению, истекающему из его столь определенного миросозерцания, — нецелесообразны и что, по его мнению, она потому не достигает своей цели путями, ею избранными: пути эти лишь озлобляют ее и вызывают озлобление противной стороны. Льву Николаевичу дороги интересы не рабочих-фабричных, а крестьян, и интересы фабричных, по его мнению, не совпадают с интересами крестьян. Л. Н. сейчас с увлечением пишет большую статью о вопросах, выше затронутых (*2*). В этой статье он подробно развивает и дополняет мысли, недостаточно полно и ясно выраженные в известной депеше его, в начале прошлого декабря в американские газеты (*3*). Он объясняет в этой статье кажущиеся лишь с первого взгляда, вследствие краткости изложения, противоречия основных положений названной депеши с суждениями, высказанными довольно подробно в двух его письмах, опубликованных, в большей их части, недавно в No 45 и 51 газеты «Наша Жизнь» за 1904 г. (*4*). Как известно, реакционная часть общества и печати, столь несочувственно и даже враждебно относящаяся обыкновенно к суждениям нашего великого мыслителя, с восторгом откликнулась на мысли, выраженные в названной депеше, в которых Л. Н. несочувственно относится к политическому движению, охватившему недавно почти всю мыслящую часть русского общества после известных резолюций земского съезда. Судя по статьям «Московских Ведомостей» и «Гражданина», публика могла думать, что великий яснополянский отшельник переменил свои основные суждения на систему управления наших правящих классов. Наши охранители-реакционеры