И всегда скажу, что он неизмеримо выше всех других политических деятелей. У него была глубина понятий, острота мысли и религиозное сознание… У него же я познакомился и с Огаревым. Но Огарев уже не то. Он милый, хороший, но не то. И у Тургенева этого не было… Но Тургенев был тоже милый и обаятельный человек, — поспешно добавил Л. Н., как бы желая предупредить всякую мысль, что ни питает к Тургеневу неблагожелательное чувство. — Кстати, куда девалась фотография Герцена с Огаревым, которую они мне подарили? — спросил Лев Николаевич, обращаясь к домашним. Ему объяснили, что фотография взята Сергеем Львовичем для отпечатания и распространения (*6*). Л. Н. делает одобрительный знак и опять с особенной душевностью начинает говорить о Герцене, о его замечательном языке, о силе мысли, о тонком остроумии. — Как это удивительно верно у него: «Когда бы люди захотели, вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества» (*7*) . Продолжая восхищаться Герценом, Л. Н. вспоминает об одном своем друге, молодом французе, живущем на Кавказе и написавшем монографию о Герцене (*8*). Л. Н. с нежным сочувствием отзывается об этой работе и говорит: — Очень бы хотелось написать предисловие к ней. Но не знаю, успею ли. Жить осталось так мало…
* * *
Вспоминается еще одна беседа со Львом Николаевичем о Герцене. Дело было в 1893 г. Я был вечером в конце марта у Толстого в их доме, что в Долго-Хамовническом переулке. По обыкновению, были гости. Помню, были: И. И. Горбунов-Посадов, художник Н. А. Касаткин, потом пришел студент Маклаков (теперешний златоуст Государственной Думы) и др. Льва Николаевича не было. Беседа плелась кое-как. Но вот он появился. И все сразу оживились, несмотря на его усталый вид. Но усталость его была только физическая, лицо же сияло каким-то особенным отблеском. У него в этот день было нечто вроде большого праздника. Л. Н. закончил наконец и отправил за границу свою любимейшую работу, над которой горел душой несколько лет: «Царство Божие внутри вас». Это и сообщало его лицу особенный отблеск. Не помню уж по какому поводу заговорили о Герцене. Л. Н. еще более озарился и начал глубоким тоном говорить, как огромно значение Герцена для России. — Ведь ежели бы выразить значение русских писателей процентно, в цифрах, сказал Л. Н., показывая на пальцах, — то Пушкину надо бы отвести 30%, Гоголю — 20%, Тургеневу 10%, Григоровичу и всем другим около 20%, а все остальное надо отнести на долю Герцена. Он изумительный писатель! Он глубок, блестящ и проницателен. И, будь он доступен русскому обществу, не было бы 1-го марта… (*9*)
Комментарии
П. Сергеенко. Герцен и Толстой. — Русское слово, 1908, 25 декабря (7 января 1909), No 299. О П. А. Сергеенко см. ком. к интервью 1906 г. С некоторыми изменениями статья вошла в книгу П. Сергеенко «Толстой и его современники» (М., 1911).
1* В. В. Стасов и И. Я. Гинцбург гостили в Ясной Поляне 3-6 сентября 1904 г. 2* См. прим. к статье П. Баркова. 3* Статья «Августейшие путешественники» (статья вторая, 1867). См. Герцен А. И. Собр. соч. в 30 тт., т. 19, с. 283-284. 4* Книга «Немой свидетель о заслуге» не значится в описании библиотеки Толстого в Ясной Поляне. 5* Василий Васильевич Плюснин (1877-1942), последователь Толстого из Хабаровска. 6* В 1940 г. фотография Герцена и Огарева, подаренная Толстому, приобретена московским Литературным музеем. 7* «С того берега». См. Герцен А. И. Указ. соч., т. 6, с. 119. 8* Последователь Толстого из Франции Виктор Лебрен (1882-1979) в 1906 г. начал составлять сборник афоризмов, суждений Герцена с биографическим очерком о нем, который перерос в самостоятельную рукопись «Герцен и революция». 9* Толстой считал, что влияние Герцена уберегло бы революционное движение от увлечения террором и в этом смысле предотвратило бы цареубийство 1 марта 1881 года.
* 1909 *
«Речь». Н. Шубаков. У Л. Н. Толстого
27 декабря депутация от толстовского комитета представителей научных и литературных кружков петербургского университета в составе пяти студентов, в том числе и автора настоящих строк, прибыла в Ясную Поляну с адресом Л. Н. от петербургских студентов. Приехали мы в имение Л. Н. рано утром. Во втором часу дня — время, назначенное нам Л. Н. для встречи, — подошли мы к самой усадьбе. Нас пригласили в рабочий кабинет Л. Н. В дверях мы были встречены самим Л. Н., приветливо и радушно улыбавшимся. Мы вручили ему покрытый несколькими тысячами подписей адрес.
— Очень рад, очень рад, — говорил, усаживая нас, Л. Н. — Я читал, что вы едете, и ждал вас… Не забывает меня русская молодежь. Большое спасибо ей. Наступила минута несколько неловкого молчания. Л. Н. казалось, понимал наше смущение, и некоторое время мы сидели молча, осматривая незатейливое убранство кабинета, по стенам которого развешаны портреты выдающихся людей всего мира, отдельные фигуры рафаэлевской Мадонны, расставлены книги. — Что теперь делается в университете? — прервал наше молчание Л. Н. — Меня это очень интересует. Были у меня ваши московские товарищи, рассказывали о последних событиях в студенческой жизни. Что же теперь делается у вас? Мы в общих чертах обрисовали текущую студенческую жизнь, указав, что студенчество в настоящее время усиленно занимается наукой. — Знаете, — сказал Л. Н., когда рассказ, был окончен, — вам, конечно, странным кажется мой взгляд на науку, на университет. Вы с ним несогласны. Не правда ли? Но, — придвинулся ближе и засмеялся Л, Н., — хоть вам, быть может, это и неприятно, я все-таки и вам хочу еще раз указать на него. Теперь так все увлекаются наукой, говорят о ее необходимости и роли в жизни человека. Когда-то, не так давно, было суеверие — богословие. Люди от него отказались и отказываются. Наука — тоже суеверие. Человеку нужно совершенствоваться, нужно учиться понимать жизнь. Годна ли для этой цели наука? Вы видите в ней источник этого совершенствования, а ведь это не так. Наука вас давит, приучает, быть может против вашей личной воли, шаблонно, по учебнику мыслить. Подчиняясь измышленным, непоколебимым будто бы аксиомам, пример — пресловутый «исторический закон», — вы теряете возможность самостоятельного, свободного мышления и не можете, таким образом, совершенствоваться. Человеку нужны познания, но познания во всех областях жизни. Тут Л. Н. нарисовал рукой круг. — Из центра круга идут радиусы — отрасли знания. Нужны они все, но в небольшом размере, ибо человек не может вместить всего. К чему же бесконечно удлинять один из радиусов в ущерб другим? Самая безобидная наука — это математика, но и она излишняя. А право? В самом его существе лежит необходимость насилия. Право — это продукт государства, основанного и поддерживаемого насилием. Я понимаю вашего профессора Петражицкого (*1*), который стремится одухотворить право. Но его труды не нужны и бесплодны… Университет, таким образом, ненужная роскошь. — Что же, Лев Николаевич, может заменить университет? — Что? Общение с людьми, чтение. Человек более опытный в жизни, если вы обратитесь к нему, конечно, не откажет вам в добром совете и указании. То же сделает и хорошая книга. — Но скажите, Лев Николаевич, что же делать нам, студентам? — Это вопрос, на который трудно ответить. Но по совести и вполне искренно я сказал бы вам то же самое, что сказал бы священнику, если бы он задал мне такой же вопрос. Что делать? — Расстричься. Л. Н. указал на большой, висящий в углу портрет Генри Джорджа. — Вы его, конечно, знаете? Это человек, которого я очень люблю. Скажите, его учение все так же малопопулярно? Да? Странно, странно, — покачал головой Л. Н. — И ведь это везде, не только у нас в России. Вот только в Австрии он пользуется всеобщим признанием. — Теперь многие видят спасение в идеях социализма, — немного погодя заговорил Л. Н. — Я не могу разделять этого. Социализм односторонен. В нем обращается главное внимание на экономические условия жизни человека, прикасающиеся к нему извне, и слишком мало уделяется на внутреннее, на совершенствование самого человека… Я верю в осуществление анархизма. Я разделяю идеи Кропоткина, Бакунина, но не разделяю их тактики. Анархизм должен победить не путем революционным, путем насилия, а путем мирным. Для этого необходимо развитие этического сознания в человечестве. На днях я получил письмо от одного индуса (*2*). Они голодают и бедствуют, а между тем британская армия в Индии в большей своей части состоит из этих же индусов. Таким образом, они сами гнетут свой народ. И это вполне понятно. Индус-солдат обеспечен, обеспечена и его семья. И так будет до тех пор, пока он не проникнется сознанием своего греха пред близкими. А что это этическое сознание просыпается, просыпается и у нас, я вижу по многим фактам. Я знаю лиц, добровольно отказавшихся под влиянием этого сознания от своих богатств… Разговор перешел на тему о националистическом движении в России в последнее время. — Я различаю две стороны этого движения, — сказал Л. Н., — политическую и культурную. Первой, конечно, сочувствовать не могу, вторую от души приветствую. Политический национализм основан на тех же принципах, на каких основано государство — на принципах насилия одних над другими. — Если бы вы знали, — помолчав, добавил Л. Н., — как меня мучат эти насилия. В особенности эти ужасы смертной казни. Лицо Л. Н. приняло страдальческое выражение, голос пресекся, на глазах показались слезы. Видно было, какие душевные муки он переживает. — Обыкновенно те, кто защищает смертную казнь, ссылаются на два места Евангелия. Говорят, что Христос поощрял и оправдывал насилие, и видят это в его изгнании торгующих из храма и в словах о мече, который нужно извлечь из ножен… А вот читал я, что пишет в «Новом Времени» А. Столыпин (*3*). Такого кощунства я никогда не слыхал и не знал. Ведь он доказывает, что в Евангелии содержится не только поощрение насилиям, но и укор тем, кто этого насилия не применяет… Как больно и тяжело читать это! И никто не ответил на это кощунство. Я смотрел газеты и нигде не встретил ответа ему! Мы указали Л. Н. на статью В. Д. Набокова в «Речи» (*4*). — Не знаю, не читал… Но ведь этого мало. Надо