кругом площадку пред домом. Может быть, по случаю приезда в этот день И. И. Мечникова. Работа спорится у босоногих подростков. Они быстро подметают площадку и разметывают по ней свежий песок, беспрерывно подшучивая друг над дружкой. Невольно бросается в глаза эта непринужденность и бойкость молодых работниц у барского — как бы то ни было — дома. А через свежеусыпанный песок к «дереву бедных» переступают уже, несмотря на утреннюю рань, пугливо озираясь по сторонам и на дом, два каких-то скитальца. Пришли, уселись и опять исподлобья пугливо глянули по сторонам… Подсаживаюсь к ним. Кто такие? Один, оказывается, землекоп-орловец, здоровенный беловолосый детина с тупым лицом; другой — мастеровой с городским помятым лицом лентяя. Пришли за милостыней к Л. Н. Хотя бы по пятачку дал — скромные их ожидания. Землекоп делает, впрочем, оговорку; — Работенки бы дал на месяц! Эга… — и завистливо, но с опаской бросает опять кругом взгляд. По-видимому, ему тут очень нравится. Так, в ожидании, мы и не заметили, как он вышел из дома и направился к нам. По свежерассыпанному песку приближался он, Лев Николаевич, весь в белой парусине, белом картузе и с палкой в руках. Он идет прямо на нас. Мы встали, Лев Николаевич подошел к «левому флангу», к мастеровому, не спрашивая его, сунул свою руку в широкий карман блузы и всучил ему монету. — Не пей! — отрубил ему Лев Николаевич. Мастеровой тряхнул только обнаженной головой. Попало, должно быть, в точку. Белобрысому детине Лев Николаевич сунул монету без слов. Он поднял только на него на миг пучки своих седых, суровых бровей. Глаза Льва Николаевича будто не проснулись еще… Следующая очередь была моя. Я сказал, что я корреспондент, приехал повидать его и спросить о некоторых вещах. — Что мне с вами делать? — сурово спросил, глянув на меня на одно мгновенье, Лев Николаевич, и снова его не то усталые, словно не проснувшиеся еще глаза закатились под лес седых бровей. — Сегодня ко мне Мечников приезжает. Я хотел бы с ним наедине говорить… — добавил тотчас же Лев Николаевич тем же суровым тоном. Я сказал, что у меня, как у корреспондента, нет никакого желания — да и прав я, понятно, не имею претендовать на присутствие при беседе его с Мечниковым. Редакция газеты поручила мне лишь узнать и сообщить, как будет гостить Мечников в Ясной Поляне, а если это не затруднит Льва Николаевича, то и побеседовать с ним. Лев Николаевич выслушал… — Идите за мной! — позвал он меня головой. — Так какая ваша газета? Я назвал наше «Раннее Утро». Я поспешал за Львом Николаевичем, обогнув с ним сперва дом, вдоль кустов цветущей сирени, а затем — вниз по узкой аллее, между стенами деревьев, в глубь сада. — Здоровье ваше как, Лев Николаевич? — осведомился я несколько, так сказать, задним числом. Лев Николаевич остановился и быстро обернулся ко мне. — Ближе к смерти! — быстро проговорил он. На лице его была уже добрая, зовущая к себе улыбка. Глаза его уже проснулись. Я увидел их мягкую синеву… — Теперь я пойду. По утрам я гуляю… А чем смогу вам помочь — хорошо. Я поклонился ему, а он быстро пошел вперед, не опираясь даже на свою желтую — не то бамбуковую, не то камышовую — палку и держа ее, немного приподняв от земля. Я стоял как вкопанный, невольно прикованный глазами к удалявшемуся в глубь узкой аллеи во всем белом Льву Николаевичу, пока его совершенно не обняли и не скрыли из моих глаз листья и гуща сада.
* * *
Вскоре, в 9 часу, в Ясную Поляну прибыл И. И. Мечников. Мы, корреспонденты, узнали со слов секретаря Льва Николаевича, что Лев Николаевич встретил в доме Илью Ильича и… Тотчас же вернулся в свой кабинет к прерванной работе. Чета Мечниковых (И. И. приехал сюда с супругой) привела себя в порядок с пути, затем им предложили кофе. Принимают их Лев Львович и Александра Львовна .
* * *
После завтрака в честь гостей, И. И. Мечникова и его жены, все присутствовавшие, в Ясной Поляне смешались на открытой террасе у дома, являющейся в летние дни столовой Толстых. Тут 30 мая, около 2 час. пополудни, я впервые слышал живое слово-мысль Льва Николаевича. Такие часы не забываются в жизни. Первая фраза, услышанная мною тут, на террасе, из уст Льва Николаевича, была милая шутка, до которых суровый с виду Лев Николаевич, как хорошо известно уже, большой охотник. Из «стороннего элемента» на террасе тотчас же появились два газетных фотографа — с дозволения графини. До того как уважить просьбу фотографов, Софья Андреевна сделала им маленький допросец: не враги ли? Секретарь Льва Николаевича, молодой человек в очках и косоворотке, Н. Н. Гусев, удостоверил, что от безусловно «дружественных держав». Графиня быстро поверила. А то ведь знаете?.. «Новое Время»… Я написала этому Меньшикову (*2*), энергично заговорила графиня, — что на порог не пущу больше их корреспондента. Приедет — со стражником выпровожу. Слово даю!.. Все это было произнесено, правда, весьма энергично, но, надо заметить, без тени злобы. Радостные фотографы ринулись на террасу. Лев Николаевич сел в плетеное кресло в глубине террасы, а И. И. Мечников против него, продолжая с ним беседу. Фотографы, волнуясь, стали «наводить». — Мы с вами, Илья Ильич, ведь не боимся их? Верно? — обратился вдруг Лев Николаевич в сторону фотографов. — Стреляйте, стреляйте!.. Один из взволнованных фотографов взмолился, прерывая беседу Льва Николаевича с Мечниковым: — Лев Николаевич, вас немножко бы со света… Лев Николаевич рассмеялся: — За что же, мой милый, меня со света?.. Я еще жить хочу! Фотограф, расплывшись в сплошную улыбку, заторопился поправиться… — Что вы, Лев Николаевич… Сто лет вам еще жить… Я на счет света, что падает на вас. Снимать неудобно… Не переставая улыбаться всем озаренным солнцем радостным лицом, Лев Николаевич послушно пересел так, чтобы фотографам было вполне удобно. — Теперь вам хорошо?.. Беседа Льва Николаевича с И. И. Мечниковым и его супругой возобновилась.
* * *
Я не могу сейчас не взять на себя чрезвычайно смелую, понятно, попытку описать лицо Льва Николаевича в этот незабвенный час. Таким лицо это не было уже ни вечером того же дня, ни в следующий день, когда я снова видел Льва Николаевича и беседовал с ним. Как будто вся радость этого майского полдня, ласковое, но не жгучее еще солнце, белоснежная ароматная сирень и вся зелень кругом, все радостное, чем жило кругом видимое и невидимое бедному человеческому глазу, — все как в сказочном зеркале отразилось в этом одухотворенном лице человека не от мира сего. И оно, это лицо, любовно влекло к себе, без власти, но властно зовя отразить в нем и свою радость, какая она там ни есть, сколько там ее ни скопилось в душе каждого, — отразить в этом сказочном зеркале мировой радости. Лишь жалкая какая-то паутинка, называемая тоном, приличьем и т. п., сдерживала от слез умиления.
* * *
Мечников и Толстой продолжают беседу, начатую ими во время завтрака. Мечников рассказывает Льву Николаевичу о том, каким успехом пользуются его художественные произведения среди французов. Лев Николаевич говорит ему: — В детстве нас водили смотреть на балаганы. Чтобы собрать публику, пред балаганами показывали куклы. Мои художественные произведения имеют такое же значение. Они собрали публику. Благодаря им теперь читают мои последние произведения (т. е. религиозно-философские). Беседа их, при участии уже и г-жи Мечниковой, переходит к вопросу об искусстве. Точнее, г-жа Мечникова задает ряд вопросов Льву Николаевичу, а Лев Николаевич отвечает. — Ценность искусства в том, что оно объединяет людей, — говорит Лев Николаевич. — Все, что объединяет людей, — нравственно, а что разъединяет, безнравственно. Понятно, объединение должно достигаться не на почве плотских изображений, безнравственных образов и тому подобное. Через несколько минут с уст Льва Николаевича сходит следующий тезис: — Чем ниже степень развития существа, тем оно совершенней. Например, пудель (пудель подбежал к террасе) более совершенен, чем человек. Человек же, — говорит Лев Николаевич, — самое несовершенное существо. Потому-то, Илья Ильич, — заключает Лев Николаевич, и в голосе его слышна нота шутки, потому-то ваши микроорганизмы наиболее совершенные существа в мире! Мечников и все кругом смеются. — Среди микроорганизмов тоже есть добрые и злые, Лев Николаевич, подчеркивает шутку Мечников. Начинают собираться на прогулку.
* * *
Тем часом к Льву Николаевичу подходит интеллигентного вида проситель. — У меня к вам, — доносится, — личное дело, Лев Николаевич. Лев Николаевич уловил уже, по-видимому, многозначительность тона просителя. — По личному? — переспрашивает он. — Это хорошо. Идем, идем… И уводит просителя к себе. Проходит минут 10-15, Лев Николаевич с своим просителем не возвращаются. Сегодняшнее радостное настроение Льва Николаевича сообщилось всем, не исключая графини Софьи Андреевны. Она неузнаваема. Она чрезвычайно оживилась и возбужденно рассказывает явно, кажется, ошибившись, — скромному фотографу, принятому за журналиста, о массе труда, что ей приходится тратить на работу по управлению имением, о заботах своих относительно детей и т. п. Лев Николаевич отпустил наконец своего просителя и вышел сам в войлочной шляпе, готовый к поездке, с небольшой плеткой в руках. Его проситель с возбужденно разгоревшимся и в то же время счастливым лицом отходит в сторону, в аллею. Его нагоняет секретарь г. Гусев. Они обмениваются краткими вопросами и ответами. Оба довольны и жмут друг другу руки. Этот был сейчас у Льва Николаевича с «исповедью». Шарабаны подъехали к крыльцу. На первый садится Лев Николаевич с Мечниковым; на второй — дочь Льва Николаевича, Александра Львовна, с г-жой Мечниковой. Экскортирует их верхом Лев Львович. — Можно трогать? — осведомляется Лев Николаевич, держа вожжи. В этот миг его нельзя узнать. Он лет на 10-15 помолодел. — Трогайте! — произносит Софья Андреевна. Совершенно молодым жестом руки Лев Николаевич шлет остающимся в Поляне поцелуй за поцелуем по воздуху. Уехали Под вечер, часу в 5-м, Лев Николаевич возвратился с поля. И. И. Мечников и г-жа Мечникова с сыном и дочерью Льва Николаевича возвратились несколько раньше в шарабане. Лев Николаевич же, пересевши на обратном пути на лошадь, возвратился с другой стороны усадьбы верхом. Он сам оставил лошадь в конюшне и возвратился в дом по одной из аллей сада. Поездка, видимо, утомила его, но все же он с